— Как пить дать, Хорс обратно в Червен подался, — ответил Сып, люден в оспинах, косясь на спящую Марию. — А где девка — не ведаю. В лес бежала. Может, шишиморы поели. Или волкодлаки, они до девичьего мяса охочи.
— Может, и волкодлаки, — откликнулся Корза. В зеркальной глади ничего не менялось, не двигалось — мертвой стояла хата, кровь текла от порога, питая мягкую после дождя землю. — А я, меж тем, и двоих людей лишился, и людовой соли не добыл. Могилы проверили?
— Проверили, пусты стоят. Соли от бабы с малым не принесли, сам не велел. Пошто так?
— Не твоего ума дело. Девчонку найди. Хоть из-под земли, но достань.
— Знамо дело.
— Живую! Мертвецов мне достаточно. Ступай теперь, долю не забудь.
Сып ухмыльнулся разбитым ртом, и Корза понял: не забудет. Так и сидел, не двигаясь, глядя в зеркальную гладь, пока Сып не ушел. А после одним махом стер с зерцала картинку, и яблочко само по себе упало в открывшуюся с краю ямку, да там и осталась, затянулось поверху слюдяной пленкой.
Поворов — Мехров городище. Сам не велик, а люда умирает немало: кто опивается вусмерть, кого шиши прирежут, кто сам удавится — такое после пробуждения старших богов случалось частенько, новый люд восприимчив к их шепоту, с младенчества впитывает отравленный воздух, насыщается гнилой водой, вот и спешит к Нави. А семья Стрижей тому способствует.
Стрижи были давнишней болью Корзы. Сидели на могильнике крепко, не сдвинуть, исправно жертвовали на требищах, насыщали Мехру Темную своей и чужой кровью, черными душами. На то и посажены, волхвами благословенны. Про людову соль наперво помнили: отдавали сразу в княжьи закрома, да следили, чтобы никто иной не покусился.
Первый, Олег, пришел в Поворов никем не замеченный, отстроился на самом могильнике, не устрашился нечистиков, да и заделался опытником — сам-голова. Что изведал — передал Своераду, тот — Догаде, а после семейным ремеслом Гордей овладел. Знания за давностью забылись, а сноровка осталась.
Но что Стрижи забыли — Хлуд Корза помнил.
Убедившись, что один в горнице, прошел к шкапчику о медных ногах. Там пылились счета да настойки на рябине с брусникой — пустячное дело, никому не любопытное. Зато, коли тронуть потайной рычаг, откидывалось в шкапчике другое дно. В нише, окованной железными листами, грудились наглухо опечатанные склянки: в одной парили невесомые огненные перья, другая темнела густой кровяной жижей, в третьей, поставленной на тигель, пузырилась бесцветная гуща, четвертая доверху была набита белыми кристалликами, в пятой плавал глаз, но не людов, а навий, с алым белком и золотым вертикальным зрачком, да и много, много другого дива прятал Корза в потайной нише. Было то наследием иных времен. Времен, когда мертвым сном спали старшие боги и видели во сне, как сквозь мировую пустынь плыл земной диск со всеми его городищами, горами и реками. А после, явившись в мир, остановили движение земли, по трем сторонам света врыв медные столбы и приковав к ним серебряными цепями и землю, и светила, и звезды.
Корза верил, что однажды доберется до хрустальных чертогов, где жили боги, и тогда их власть окончится, а темные Тмутороканские лета сменятся новыми — может, куда более страшными, чем нынешние, но все-таки иными, покорными самому Корзе.
Сбросив халат, остался в хлопковой робе, сбереженной еще от прошлого круголетья. На рукаве да груди выцвело скопление червонных звезд и голубых полосок — памятник другой, давно почившей родины, когда сам Корза был другим и имя его другое. Да кто теперь упомнит?
Пока же вынул из шкапчика склянки с бесцветной жижей, а еще пилку, секач и щуп с петлей.
Людова соль начала вырабатываться у следующего поколения после Перелома, а как прекратила движенье земная твердь — и вовсе у всякого люда да твари сдвиги пошли, перекидывались в невиданных чуд, отращивали лишние ноги да жвала, разбежались по лесам да болотам, засели на могильниках. Если после смерти соль не забрать — бродили безмозглыми навьими по всей Тмуторокани, поэтому забирали быстро и складывали в княжеские закрома: на том и жила Тмуторокань.
Только Корза забирал людову соль без княжьего благословения. Корза — и еще Яков Хорс. Оба-два — немногие, кто перебрался из старого круголетья. И оба думки имели.
Дитя он проверил перво-наперво, все-таки сын Гордея Стрижа. Под сердцем разочарованно нащупал едва сформировавшийся сгусток, тут же расползшийся в пальцах желейными икринками.
Во младенчестве соль не была стойкой и распадалась быстро, потому у детей ее не добывали — возни много, а толку нет. И уж совсем Корзе не попадалось, чтобы новый люд без соли рождался.
С женщиной прошло гладко, хоть и умерщвлена была неаккуратно, голова разбита, косы измазаны спекшейся кровью, но за второе круголетье Корза привык к смерти. Правду о нем говорили — черная душа.
