Беса хотела закричать, позвать по имени — язык прилип к небу, и только сжала пальцы на плече Полады.
Толпа тем временем пришла в движение, зашепталась, поворачивая головы к реке. Скоморохи заковыляли в стороны, потешно кланяясь, насколько позволяли ходули. Плеснуло волной, накатило, рассыпалось брызгами, и в брызгах вознесся над лобным местом железный столб.
— Слава Матери Гаддаш! — вострубил волхв, вздымая к небу руки-плети. — Сегодня мы вершим суд над отступником, злостным подстрекателем, смутьяном! В своей гордыне и алчности попрал законы Матери Плодородной! Вопреки решению Аптекарского приказа, лекарствовал без верительной грамоты, подделывал бумаги и рецепты, а кроме прочего хранил людову соль!
Беса пискнула, и ладонь Полады зажала ей рот. Над ухом надсадно дышал Даньша, прикрывал что-то возле груди — под пальцами посверкивал огонек.
— Есть ли, что сказать в оправдание? — строго осведомился палач, выступая из-под опущенных бородавчатых лап идола. Хорс будто оживился, отмер, вскинув голову, заговорил:
— Все изложенное есть клевета завистников. За все время службы в Аптекарском не было у меня нареканий, никто не помирал под ножом, не травился зельем, не мучился коликами и лихорадкой. Соль мне подбросили недруги, и я клянусь Матерью, что лекарскую практику не вел, а только помогал советом страждущим. Неужто теперь за добрые советы станут жизни лишать?
— Кто мог подбросить соль? — вопросил волхв, складывая на животе ладони и наклоняясь со своего возвышения. Завитая в кольца борода лоснилась под мелким дождиком, отсвечивала медью.
— Не могу знать, — твердо ответил Хорс. — А клеветать не стану.
Люд негодующе зашумел, заулюлюкали скоморохи, выписывая над лобным местом замысловатые па. Хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть ни насмешников, ни битого Хорса, но, закрыв, Беса видела другое — разбитую голову маменьки и окровавленную рубаху Младки. Она сжала пальцы в кулак.
— Горе Гаддашеву сыну, который пошел против воли матери! — громогласно возвестил волхв. — Меч на десницу, призванную исцелять, но исказившую суть исцеления! И клеймо на грудь, где бьется черствое сердце отступника! Вот первое наказание Матери! Так говорю!
Толпа взревела, и Беса зажала ладонями уши, точно сквозь пелену наблюдая, как палач отщелкнул дверцы клети и потащил лекаря за опутавшие его цепи, как положил его десницу на каменное блюдо в лапах идола — плоское, пропитанное темными потеками, как взмахнул тесаком — он слишком долго взлетал ввысь и слишком долго опускался, так что Бесе стало тяжело смотреть, и гул толпы, сверлящий голову, походил на далекий раскат грома. Долго — и все-таки слишком быстро для того, чтобы она успела даже вскрикнуть. Поднялся — и опустился, вгрызаясь в плоть и кости до самого основания. Пальцы судорожно сжались и застыли.
— Помилуй, Матерь! — Полада, дрожа, осенила себя кругом.
Из-под ладони Даньши выпорхнул огонек оморочня, взвился над головами, беспокойно бросаясь к лобному месту и обратно.
«Как же он теперь будет оперировать без руки?» — растерянно подумалось Бесе, и все прочие мысли выдуло налетевшим ветром.
Железный столб закачался, и волхв на нем — что муха на одуванчике, — качался вместе с ним. Небо разошлось, будто черный рот, и оттуда показался алый и тонкий язык. Извиваясь дождевым червем, подхватил отрубленную кисть Хорса. Над головами прокатился удовлетворенный утробный рев — то Великая Гаддаш наслаждалась жертвой.
— Клеймо! — прохрипел волхв. Глаза у него оказались выпученными, как у идола, с края губ стекала слюна — близость богини вгоняла в транс, и даже Беса почувствовала незримую вибрацию в воздухе.
Палач рванул халат на лекарской груди. На шнуре повис оберег — не гаддашев и не мехров, таких Беса не видела ни разу. Серебряный крест с прикрепленным к нему фигуркой.
Ахнула стоящая за Бесой баба. Кто-то взревел, осеняя себя охранным кругом. И волхв, перегнувшись через железные прутья, завизжал:
— Отступник! Выползень-старовер! В острог! До выяснения!
Палач намотал на кулак цепочку и дернул, бросив оберег под ноги.
Гаддашев язык, корчась, втянулся в тучи. На головы люду хлынули потоки мутной воды, и не было ни грома, ни блиставиц — только ровный шум потока. Беса вмиг вымокла до нитки. Огонек Хвата зашипел и упал в подставленную ладонь черным угольком.
— Бежим! — на ухо крикнул Даньша и первым принялся протискиваться сквозь толпу.
— Идем! — Полада отступила тоже. — Теперь ему ничем не помочь.
Беса мешкала, сжимая в кулаке уголек Хвата. Ей хотелось, чтобы Хорс заметил ее, встретился с ней взглядом. Но лекарь угрюмо глядел под ноги, где в грязи и крови поблескивал серебряный крест.
Глава 16. Великий черный волхв
— …и присуждается княжьим соизволением к смерти на колесе, поелику из-за зломыслия и лукавства причинил увечье, дабы извлечь людову соль до наступления кончины…
Зычный голос глашатая разносился над лобным местом. Собравшийся люд внимал, приоткрыв рты и осеняя себя охранными знаками. Лица серебрились в свете блиставиц.
