Ворота там — в два людовых роста высотой, железом обиты, засовами заперты. Перед воротами — мост о железных штырях, на штырях — черепа собачьи да птичьи.
— Гляди! — указал Даньша.
Беса обернулась, увидела привязанных за ограду китежских коней. Оба прядали ушами, выпускали из круглых ноздрей пар — чуяли надвигающихся навий.
— Не обманули китежцы, — сказала Беса, потянула язык медного колокола, и переливчатый гул раскатился над Гузицей. Завизжала лебедка, опуская полотнище моста, стесанные бревна с коротким хрустом встали в пазы.
— Нельзя тебе туда! — Даньша уцепился за рукав подруги. — Ищут! Двести серебром обещают!
— За живую ведь, — горько улыбнулась Беса. — Стало быть, не тронут.
Башмаки скользили по мокрым бревнам, внизу бурлил речной поток, нес ветки и мусор, мелкие камешки да чьи-то лохмотья. В мелких водоворотах тонули анчутки, их тут же подхватывали мавки, хрустели косточками, жмурились. Беса глянула — и закружилась голова. Она ухватилась за Даньшу, и тот ободряюще сжал ее ладонь.
— Не гляди, голову обнесет, да и сковырнешься вниз.
— Высоко! — переводя дух, сказала Беса.
— Это еще ерунда! Небесные чертоги куда выше! Хорс говорил, глядишь — и Тмуторокань будто на ладони, со всеми городищами, реками, да морями. Мол, домишки будто спичечные коробки, леса — зеленые проплешины, а реки ленточками вьются, и люда не видно вовсе, такие мелкие.
— А он, поди, и на небе был? Болтает, а ты и рад верить.
— Не хочешь — не верь, — пожал плечами Даньша. — Но я так думаю: раз уж мертвяков умеет оживить, то и на небе побывать ему раз плюнуть!
Ржание пронзило дождевой шелест. Оглянувшись, Беса разглядела выскочивших из ливня мертвяков, и сердце сжалось. Один, костистый, запрыгнул на спину гнедого, и конь хрипел, стрекоча крыльями и вертясь на месте, пытаясь сбросить чудище. Второй грыз зубами повод.
— Теперь назад дорога отрезана, — сказал Даньша и заколотил в ворота. — Открывайте! Беда в Червене!
Стражники скрестили алебарды, из-под касок виднелись только усы щеткой да тонкие губы.
— Прочь, ребятня! Тут не место играм!
— Какие игры! — закричала Беса. — Смотрите сами!
Указала за спину, а сама зажмурилась — слишком истошно кричали китежские кони.
Мост трясся. Лязгали цепи, и что-то с грохотом прокатилось по кровле, осыпав вниз каменную крошку, сразу смываемую ливнем.
— Что такое? — один из стражников поднял лицо. Мертвяк навалился на него всей тушей, вгрызся в мягкие ткани, обгладывая нос и щеки. Из-под каски брызнула кровь. Второй махнул алебардой, разрубая чудище надвое, и Беса разинула рот — мертвяков она повидала немало, вместе с тяткой охраняла могильник, рубила головы шатунам, видела и гниль, и черную кровь, неохотно вытекающую из мертвого тела. У Хорсовых шатунов не было ни крови, ни гнили — одна густая серебрянка. Разделившись надвое, тело еще дергалось, жило, скребло когтями по дереву. Волокна разрубленных мышц искрили.
— Давай вниз! — крикнул Даньша. — Хорса в морознике держат!
Перепрыгнув через мертвяка, понеслись далее мимо стражи, вдоль каменной стены с узкими бойницами, забранными решеткой. Впереди, точно показывая дорогу, летел огонек Хвата.
— Откуда взялся? — запыхавшись, осведомилась Беса.
Оморочень отчаянно замигал и припустил живее. Порой он застывал перед решетками, невидимыми руками ломал замок, и, пропуская Бесу с Даньшей, летел далее. Над головами катились камни, слышались крики и ругань. Пищали и самострелы палили, не переставая.
— Напрасно палят, — отдувая, заметил Даньша. — Этих шатунов просто так не убить.
— Откуда знаешь?
— Видела того, изрубленного? Ни крови, ни костей — сплошная белизна да искры. Разве это мертвяк? Он и людом-то никогда не был.
— А кем был? — Беса сбилась с шага, останавливаясь перед очередной дверью, пока над замком колдовал оморочень. Голова гудела, не давала покоя свербящая мысль: кого держал взаперти лекарь? Кого Беса пробудила от мертвого сна?
— О том не худо бы Хорса спросить, — сказал Даньша.
Они вступили в полумрак каменной кишки. Пахло сыростью и кровью. В стенах зияли пробоины.
— И сюда добрались, — Даньша сощурился, привыкая к темноте. Хват разжег огонек ярче, отделив от теней истерзанные тела стражников. Над одним все еще трудился шатун, выцарапывал из глазницы скользкое глазное яблоко.
Громыхнуло сбоку. В пыли и каменной крошке выбрался новый мертвяк, присел на корячках, оскалив зубы. Следом от удара соскочила с ржавых петель одна из дверей. Заросший черной бородой душегуб глянул в прореху и ухмыльнулся, увидев Бесу.
— С прошлого студна девичьей плоти не видывал, а теперь она сама пришла, — прохрипел и, подволакивая ногу, заковылял к Бесе.
— Все твое, Мехра! — взвизгнула та, швырнув остатки пуговиц в узника. Те отскочили от грязной груди, позвякивая, покатились в темноту. Мертвяк скакнул следом, лязгнул зубами подле его лица и выдрал клок кожи с мясом. Душегуб взвыл, выругался грязно, заваливаясь спиной на камень. Между скрюченных пальцев, зажимающих рану, толчками вытекала кровь.
