Аспид раззявил пасть, дохнув парными клубами. Хорс прикрылся, Горан не успел. Волчком закрутился на месте, обваренный, попятился назад.
Хорс вырвал у него платок, не обращая внимания на гневные окрики Люты, уклонился от вил и толкнул в грудь Звягу. Тот Василису не отпустил, хищно оскалился, перехватывая вилы другой рукой. Поднырнув под его плечо, Хорс пронесся по краю воронки.
— Хват, давай!
Оморочень заплясал у раззявленной пасти. Аспид выхлестнул язык — широкий, похожий на желоб, на лету подхватил мешочек с кристаллами, втянул обратно. Звяга только рот разинул. Хорс ударил его по руке, выбивая вилы, перехватил здоровой рукою Василису.
— Теперь к Гаддаш лети! — приказал Хвату. — Передай: код два-ноль-семь!
Хват мигнул: «Принял!», и ввинтился в затянутое дымом небо.
Прижимая к лицу девушки платок, Хорс увильнул от колотящегося о землю хвоста, взвалил на плечо Даньшу и потащил обоих прочь. Скоро здесь станет жарко, так жарко, что прежние нападения Аспида покажутся детской шалостью!
Хорс чувствовал, как вибрирует под его ногами земля. Слышал людовы крики — то гневные, то полные боли. Ощущал затылком, спиной не проходящий жар, и бежал в дыму, будто в тумане, обратно к спасительному лесу, надеясь, что Гаддаш придет своевременно. Закашлялась приходящая в сознание Василиса.
— Пус… ти… — простонала, упирая в грудь Хорса кулак. — Предатель!
Взвыв, ящеркой вывернулись из его рук, упала на колени, кашляя и смаргивая крупные слезы.
— Уходить надо! — попытался образумить лекарь. — Дыма не наглотаешься, так Аспид сожрет!
— Пусть сожрет! — Василиса откатилась, поднялась на дрожащие ноги. Коса растрепалась, а зрачках полыхали гневные искры. — Ты Даньшу отдал… этим! И меня продал! А я ведь тебе в любви признавалась!
— Так нужно было! — огрызнулся Хорс. — Иначе они бы и меня, и тебя…
Земля поплыла, сбивая обоих с ног. Чудовищной силы пламя взревело, окрашивая алым горизонт. Обернувшись, Хорс видел, как над деревней выхлестывает сегментированный змеев хвост. Взвился — и грохнул оземь, придавленный бородавчатой лапой.
— Матушка! — с благоговением выдохнул Хорс. — Пришла!
Давя избы и люденов без разбора, из леса выступала Гаддаш. Ее груди тряслись, сочась темным молоком. Там, где падали капли, почва шла пузырями и трескалась.
Василиса простонала в прижатый к носу платок. Круглыми от ужаса глазами следила, как исполинская жаба сдавливает лапами змеиную голову. Из пасти Аспида рвался пар вперемешку с пузырящейся пеной. Пытаясь обвить тулово богини хвостом, змей бился в ее хвате — тщетно. Подняв Аспида над головой, Гаддаш перекрутила его и рванула на части. Треснули медные пластины. Пар повалил гуще, растекся над почвой ядовитым белесым туманом. Отбросив располовиненного змея, Гаддаш смела хвостом останки в воронкообразную яму и, приоткрыв усаженную иглами пасть, издала тоскливый трубный рев. Хорс склонил голову.
— Благодарю, Галина Даниловна, — пробормотал под нос. — Второй раз на помощь приходишь, должником буду.
Крякнув, поудобнее расположил на плече Даньшу, подал здоровую шуйцу Василисе.
— Идем! Живее! После объясню!
Дрожа, она подчинилась.
Уходили, не оглядываясь, но спиной Хорс хорошо ощущал, как горела и плавилась деревня. В спину доносился рев победившей богини и предсмертные крики обожженного люда.
Испив густого брусничного отвара Василиса успокоилась и уснула. Хорс понимал, что на такой диете девушка долго не продержится. И без того — бледная и худая, в чем душа держится, а все туда же, гоношится. Долго не могла поверить, что Хорс обманом выкупил ее жизнь за плошку людовой соли и обещания награды. Поверив, снова плакала, просила помочь Даньше, и Хорс обещал, что поможет. Пока Василиса спала, обработал парню раны, перевязал, как мог, подолом да рукавами собственной рубахи. До городища надобно добраться, и как можно скорее — будет там и кров, и пища. Хват помог натаскать лапника, соорудив какой-никакой шатер. И то ладно — шла креса, не задерживаясь, ладья-месяц исправно плыла по небесным рельсам, невидимым простому глазу, только позванивали цепочки, да наливался теплым хмелем воздух. Одно худо: по следу могли идти соколы-огнеборцы, а то и богатырши-полуденницы, чьи плети да серпы в умелых руках были страшнее пищалей. А еще разгневанная Гаддаш то и дело сотрясала землю, ворочаясь в болотных хлябях и насылая дурные сны.
Василису у костра разморило, коса растрепалась — в нее набилась хвоя да трава. Хорс всю ночь просидел рядом, вслушиваясь в ауканья навок и тонкий плач игошей. Думал. Думки бродили странные, болезненные. Не ведал раньше, что может душа болеть, а теперь только глянешь на Василису — внутри так все и обмирает, но нет-нет, а приходили на ум слова Гаддаш: «Зачем обнадежил?»
Надежда — она ведь тоже бедой может обернуться. Видно, и впрямь прожил он среди люда достаточно долго, что и сам почти человеком сделался. Почти…
Сцепив зубы, возвращался к работе, вымарывая дурные помыслы.
