Во дворе, замкнутом с четырех сторон крашеными в грязно-желтый цвет пятиэтажками, холодная морось оседает на выцветшей детской горке, на крыше игрового домика. Под порывами ветра мотаются качели, засыпанные листьями. Резные нарты, устланные рыжими шкурами, стоят полозьями на мокрой асфальтовой дорожке. Рядом распряженные олени выщипывают клочки волглой травы. Самый мощный, белоснежный, поднимает голову, царственно увенчанную короной рогов. Вдруг солнце просквозило в облаках. Рога оленя блеснули золотом.
Что это!..
Порыв ветра бросил в лицо Ларисе Георгиевне мелкий мусор. Она сморгнула. Нарты и олени пропали. Может прадед Павлика, и правда шаман?
В таких подъездах обычно пахнет кошками и кухней, а в этом – удивительно свежо. Лариса Георгиевна, сдвинув рукав плаща, посмотрела на часы. Стрелки сходились на четырех. Она поспешила на пятый этаж, нажала на кнопку звонка. За дверью послышались торопливые шаркающие шаги. Замки захрустели.
– Спасибо, что пришли, – очень тихо произнес Павлик. – Проходите.
Лариса Георгиевна вытерла ноги о лоскутный половичок и шагнула в заставленную книжными шкафами прихожую. Потянулась к молнии левого сапога.
– Ради бога, не разувайтесь, – засуетился Павлик. – Идите в комнату, прадед вас с утра ждет.
– Вы ему сказали?
– Сам узнал.
Большая комната, в которой обитал старый Мыкла, была вся застелена поверх ковров рыжими меховыми одеялами. Обычная мебель, два потертых кресла, диванчик, когда-то полированная, теперь потускневшая стенка.
– Это ты с моим Пасей работаешь? – донеслось из дальнего угла.
Там, прямо на полу, на шкурах, сидел, поджав под себя ноги, темноволосый гладколицый мужчина, которому на вид нельзя было дать больше сорока. Это дед Павлика?
– Прадед, – мужчина поднялся легко, как юноша. – Ты, Лариса, пришла мне консультацию дать?
Лариса Георгиевна кивнула.
– Ну, иди тогда, руки мой. Из комнаты – направо.
В коридоре Ларису Георгиевну уже ожидал Павлик с чистым, пахнувшем свежей стиркой полотенцем.
– Сюда, пожалуйста.
Лариса Георгиевна тщательно вымыла руки под теплой, белой от хлорки струей. И, не мешкая, вернулась к пациенту. Тот ждал её, перебирая темными пальцами костяные кубики, нанизанные на нитку.
– Что мне делать? – важно поинтересовался он.
– Для начала встаньте ровно, вытяните руки, а потом коснитесь указательным кончика носа. Смотрите на меня.
Мыкла (теперь у Ларисы Георгиевны не получалось назвать его стариком), быстро вытянул короткие ручки, затем палец его, двигаясь ровно и точно, нажал на кончик маслянисто-блестящего носа.
Странно!
– Лягте, – попросила Лариса Георгиевна.
Мыкла, сбросив меховые, расшитые бисером тапки, без возражений вытянулся на тощем диване с облезлой обивкой. Лариса Георгиевна постучала молоточком под коленями, пощекотала желтоватые ступни. Фонариком посветила в зрачки. Все реакции в норме.
– Ну, придумала, что лечить будешь? – насмешливо спросил прадед Павлика.
– Вы здоровы, – Лариса Георгиевна убрала молоточек и фонарик в сумку. Засуетилась уходить.
– Подожди, – остановил её Мыкла. – Теперь я тебя полечу.
– Вы?
– А что! Давно я живу, много умею. Здесь встань.
Лариса Георгиевна послушно остановилась и только теперь заметила полог из шкур, похожий на тот, который видела в квартире у Наташи. Из смежной комнаты вышла морщинистая старуха с дряблой бородавкой на длинном подбородке, держа в охапке разноцветную одежду.
– Ты не стесняйся, – подбодрил Мыкла. – Я в очках плохо вижу, а без них – почти ничего.
Старуха помогла Ларисе Георгиевне переодеться в длинный прямой сарафан, по вороту расшитый бисером. Обула в белые каньги, украшенные яркой тесьмой. Усадила на шкуры. И бесшумно ступая, исчезла.
Мыкла хлопнул в ладоши. Загудел, не разжимая рта. Пошел вокруг Ларисы Георгиевны в медленном танце. Теперь на нем вместо серого растянутого свитера и пузырящихся на коленях треников, оказалась длинная замшевая рубаха и что-то вроде фартука, расшитого знаками, похожими на иероглифы.
Вдруг Мыкла действительно сделался стар. Лицо его под высокой меховой шапкой напоминало растресканную деревяшку. Но темно-серые глаза смотрели зорко. Лариса Георгиевна подняла лицо к потолку, но никакого потолка над ней больше не было. Там, посреди дня, развернулось глубокое черное небо, усыпанное колкими звездами. Комната утонула в серой неясности, сквозь которую угадывались диван, кресла, кадка с цветущим амариллисом. Фигура шамана вдруг пошла в рост. Вместо невысокого крепкого мужчины средних лет вокруг Ларисы Георгиевны кружился громадный старик. Луна на небе висела ровная, странно выпуклая. Шаман потянулся к ней и взял. Теперь в его руках рокотал светящийся бубен.
