Рене Ларош был высоким, сухощавого телосложения брюнетом, источавшим аромат дорогого парфюма с нотками бергамота и ветивера. Одет он был, на первый взгляд, небрежно, однако разбирающийся в моде человек легко бы узнал в нем редкого франта и эстета. Вещи были пошиты у портного по индивидуальному заказу.
«Истинный француз, – думала про него Анна. – Больше всего он печется о внешнем лоске. Но только на первый взгляд…»
Ларош был превосходным бизнесменом, державшим в голове тысячу цифр, включающих объемы поставок своего товара покупателям по всему миру и количество вновь нанятых сотрудников для переборки ягоды.
В качестве его товара сомневаться не приходилось. Голубика была выращена на кокосовом грунте в теплицах с дорогостоящими системами полива и соблюдением необходимого температурного режима.
– Как вы добрались, мадам Бауэр?
– Анна. Мы же договорились.
– Хорошо, тогда я настаиваю на Рене. Поужинаете в моем поместье? Уверен, что наш повар Анри не оставит вас равнодушной к местной кухне.
– С удовольствием.
Анна уже привыкла к тому, что дела здесь можно обсуждать исключительно в неформальной обстановке.
Они проследовали в так называемый Рияд – традиционный особняк в марокканском стиле с внутренним двориком, который, по всей видимости, выполнял функцию конференц-зоны. Его убранство на стыке средиземноморской культуры, исламского, андалузского и магрибского влияния, завораживало.
Традиционные мозаики «Зеллидж», выполненные в красном, синем и белом цветах, изобиловали хитроумными сплетениями геометрических форм, контрастировали с высокими стенами оттенка слоновой кости и деталями интерьера в насыщенных терракотовых тонах.
Посреди помещения расположился небольшой фонтан, обрамленный невысокими горшками с цветами. По кругу стояли столы с белоснежными скатертями и кресла с накидками алого цвета.
Еле уловимым взмахом руки Рене подозвал горничную – симпатичную африканку Луизу.
– Что желаете выпить, Анна? – поинтересовался хозяин. – По традиции, мы начинаем с зеленого чая с мятой.
– Я всегда поддерживаю традиции, Рене.
На ужин подавали исконно марокканское блюдо – «Тажин», несмотря на кажущуюся простоту ингредиентов (тушеные овощи и мясо), оно оказалось невероятно вкусным.
– Как насчет бокала Рrosecco? Хотя я и стопроцентный француз, искренне считаю, что лучше, чем в итальянском Венето, его не умеют делать ни в одной точке мира.
– Полностью доверяю вашему вкусу.
Им принесли игристое в высоких бокалах на тонких ножках.
– Предлагаю выпить за наше долговременное сотрудничество и за то, чтобы ягодный бизнес между нашими странами процветал и дальше!
Анна лучезарно улыбнулась:
– Вашими молитвами, Рене. Обсудим условия изменившейся логистики?..
Они неспешно переходили из комнаты в комнату дома-музея Рубенса в Антверпене. Замысловатые натюрморты, портреты, античные мраморные скульптуры… Величественный дом сохранил атмосферу четырехсотлетней давности.
Айзек Бувье – высокий молодой парень, немного нескладный, однако очень обаятельный, чьи небольшие морщинки вокруг глаз выдавали привычку часто улыбаться (кажется, таких людей называют альбиносами – светлые волосы и кожа цвета слоновой кости) и придавали его облику какое-то неземное выражение.
Он рассказывал о каждом произведении искусства с таким упоением, будто работал экскурсоводом или, как минимум, занимался продажей картин:
«В этом роскошном особняке XVII века фламандский маэстро провел самые плодотворные годы своей жизни. Питер Пауль Рубенс был и художником, и дипломатом, и коллекционером… Кстати, в проектировании дома Рубенс вдохновлялся мастерами позднего итальянского Возрождения.
Взять, например, эту многоугольную арку на входе – это же рука самого Микеланджело, который, как известно…» – он остановился, чтобы перевести дух.
Впрочем, Алессандра уже отвлеклась от рассказа за пару секунд до того. Она внимательно изучала скульптуру псевдо-Сенеки, о которой впервые услышала когда-то от своей матери, всю жизнь проработавшей музейным хранителем в пригороде Парижа, и сейчас вспомнила ее слова:
«Все, как и Рубенс, думали, что это – портрет философа-стоика Сенеки. Для Рубенса и его друзей стоическая философия Сенеки была своего рода жизненным ориентиром, примером образа мысли и душевного спокойствия. Нужно быть уравновешенным, держать свои эмоции под контролем, а также размышлять только о том, что в твоих силах изменить».
«Главное, что от вас требуется – это уравновешенность, умение молчать, расторопность и точность исполнения», – монотонный голос ее куратора с новой работы эхом отдавался в полупустом здании лаборатории.
