Лети, светлячок [litres] полностью

Эта ярость откликнулась и в моей душе. Пока она не повисла в воздухе, заражая все живое, я не представляла, сколько во мне накопилось гнева. Впрочем, я, по обыкновению, держала его в себе. Шагая по коридору, крепко прижимая к себе книги, – одиночка в толпе – я слушала перепалку между двумя группами. Парни в черных кожаных куртках орали «Эй, цыпочки!» девушкам в плиссированных юбках, на что те огрызались и старались побыстрее пройти мимо, надменно поглядывая на обидчиков.

Помню, что однажды в понедельник я сидела на уроке домоводства, пока миссис Пибоди распиналась о том, как важно для молодой хозяйки уметь делать запасы. Она буквально сияла, рассказывая, как удивить гостей, когда под рукой только сосиски и другие простенькие продукты. И еще миссис Пибоди пообещала научить нас готовить белый соус – что бы это ни значило.

Слушала я ее вполуха. Кому вообще такое интересно? Тем не менее «хорошие» девочки – те, что носили джемперы с логотипом школы и имели привычку встряхивать головой, будто лошади перед скачками, – старательно записывали.

После звонка я вышла из класса последней. Так спокойнее. Мои популярные одноклассники редко снисходили до того, чтобы оглядываться назад. Я опасливо прошла по минному полю, в которое превращались школьные коридоры для тех, кто не мог похвастаться популярностью.

Звуки вокруг напоминали гул автомобилей, вот только это были не машины, а мои модные одноклассники, которые высмеивали всех остальных.

Будто на деревянных ногах я добралась до своего шкафчика, когда голоса сделались громче. Совсем рядом, возле фонтанчика с питьевой водой, стояла Джуди Морган, как всегда, в окружении своей пышноволосой группы поддержки. На круглом воротничке у нее поблескивала золотая брошка с Девой Марией.

– Эй, Харт, у тебя, смотрю, волосы постепенно отрастают. Как мило!

Щеки у меня вспыхнули. Опустив голову, я возилась с замком, когда кто-то подошел ко мне. За спиной вдруг повисла тишина. Я обернулась.

Он был высокий и широкоплечий, а при виде таких буйных черных кудрей моя мать наверняка пришла бы в ужас. Волосы зачесаны назад, но они плохо слушались. Непозволительно смуглый, он в придачу ко всему обладал неестественно белыми зубами и картинно волевым подбородком. Одет он был в белую футболку и линялые джинсы, рукава небрежно переброшенной через локоть кожаной куртки болтались до пола.

Он достал сигарету.

– Не слушай этих сучек, мало ли что они несут. Ты ж не станешь из-за них переживать, верно? – И он закурил прямо посреди школьного коридора.

Я буквально оцепенела от страха и все же взгляда отвести не могла.

– Она чокнутая, – сказала Джуди, – как раз по тебе, гризер.

По коридору к нам стремительно приближалась директриса Моро. Она дула в серебряный свисток – это означало, что всем пора возвращаться в класс.

Парень дотронулся до моего подбородка, и я тут же увидела его совершенно другим. Передо мной стоял обычный парень с темными, зачесанными назад волосами и сигаретой в руке.

– Я Рейф Монтойя.

– Дороти Джин, – выдавила я.

– А по-моему, на чокнутую ты не похожа, Дороти, – сказал он, – ты что, и правда чокнутая?

Об этом меня спросили впервые, впервые кто-то по-настоящему этим поинтересовался, и моим первым побуждением было соврать. Затем я посмотрела ему в глаза и ответила:

– Может, и так.

Он улыбнулся – такой грустной улыбки я никогда не видела, и от этого в груди у меня разлилось что-то щемящее и сладкое.

– Значит, ты просто слишком много думаешь об этом, Дороти.

Что-то сказать я не успела – директриса схватила меня за руку, оттащила от Рейфа и потянула за собой. Я спотыкалась и едва поспевала за ней.

В те времена я мало что знала о жизни, но в одном не сомневалась: хорошие девочки из района Ранчо Фламинго не разговаривают со смуглыми парнями по фамилии Монтойя.

Но, увидев его, я больше ни о ком думать уже не могла.

Как бы банально это ни звучало, но Рафаэль Монтойя, сказав мне тогда эти слова, совершенно изменил ход моей жизни. «Значит, ты просто слишком много думаешь об этом». По пути домой из школы я снова и снова прокручивала их в голове, рассматривая с разных сторон. Впервые я допустила, что никакая я не сумасшедшая и не изгой.

Всю следующую неделю я прожила будто в дреме. Я ложилась спать, просыпалась и ходила в школу, но все время словно притворялась – я думала о нем и искала его. Знала, что это неправильно, даже опасно, но я плевать хотела.

Хотя нет. Не так. Этой неправильностью я наслаждалась. Жизнь хорошей девочки обернулась ужасом, и я думала, что, став плохой, вырвусь из этого кошмара.