Лида хрустит пальцами, переводит неспокойное дыхание.
Согласный с каждым ее словом — сказанным и недосказанным, я молчу. Сам отец, я тоже знаю, как тяжело, невозможно смотреть в будущее, если оно видится в синем небе зловещим грибом атомного взрыва. Нам, сорокалетним, страшнее, чем молодым: в нашем возрасте родительские чувства сильнее иных; глядя на молодую девушку, чаще думаешь не о том — по-мужски, — как хороша она, а о том, что у тебя самого старшая дочь уже такая же… Понимаю я и слова Лиды о том, что она не умеет мыслить иначе. Это ведь только в минуту душевной усталости вдруг мелькнет и побледнеет, как ночь перед солнцем, равнодушная мысль о том, что не все ли равно, когда уйдешь с земли. Слишком мы — люди, слишком прочными кровными узами связаны со всем, что нам близко и дорого, — с жизнью, чтобы вот так, без боя, отказаться от нее!..
Негромко покашливая, на балкон выходит Саша.
— Наговорились? — спрашивает он, кажется, не дожидаясь ответа. — Спит, мать, наше наследство.
Он легонько касается волос жены, Лида молча, словно прося защиты, прижимается к его широкой спокойной ладони.
«…Вы все бессовестные: забыли обо мне. Даже о нашем предполагаемом съезде случайно узнала: позавчера была в Куйбышеве, разыскала Костю Русакова, — вот от него. Трудно тебе было из Куйбышева до Ульяновска доехать? Тут же рядышком! И Вовка Серегин хорош — он же знал, что я из Горького переехала. Не прощу!..»
От возмущения я крякаю, бросаю письмо на стол. Сама бессовестная! Была, говорят, проездом в Кузнецке лет пять назад, адрес не оставила, а теперь в претензии! Куда ей было писать — на деревню дедушке? Вовка Серегин, кстати, говорил, что Соня переехала в Саратов, а не в Ульяновск. А Саратовское облоно на мой запрос ответил, что учительница Беглякова у них не работает. Вовка, очевидно, все и напутал, даже тогда подозрительно было: рассказывая, что-то уж очень смущенно кряхтел и потел этот круглый, как шарик, главбух одной из крупнейших в стране обувных фабрик. А теперь из-за него в виноватых ходи!..
Бурча таким образом, я достаю фотографию нашего выпуска, тычу пальцем в округлую симпатичную мордашку. В ответ мордашка беспричинно улыбается, блестит черными округлыми глазами, показывая на пухлых щеках две ямочки. Нечего улыбаться, сама виновата, товарищ С. Беглякова! Или, как это вас еще звали? Ага, вот — «Давайте разберемся». Наш классный миротворец, усмиряющий любые неожиданные конфликты своим постоянным рассудительным предложением: ребята, ну давайте разберемся!» «Сонька, не лезь!» — гневно кричал виновник происшествия, но все уже начинали улыбаться.
Поглядывая на фотокарточку, я тоже улыбаюсь. Поглядываю и, обреченно вздыхая, снова достаю порядком потертый за эти два года чемодан.
— Папа, опять едешь? — спрашивает младшая дочь.
— Пусть едет, дочка, — говорит жена. — У папы десятый «А» небольшой был — человек двадцать восемь — тридцать.
Ульяновск — город оживленных волжских пристаней, железнодорожный вокзал же выглядит здесь скромным и тихим. Прогревшееся на майском солнышке такси, описывая спирали, круто поднимается в гору — внизу, при поворотах, сине вспыхивает Волга.
— Вот он, номер девятнадцать, — говорит шофер, мягко притормозив машину.
Небольшой, в три окошка, домик с крохотным палисадником, высокие крашеные ступени парадного крыльца, черная кнопка звонка. Сколько раз уже за этот год точно так же, волнуясь и ожидая, звонил или стучал я в незнакомые двери!
— И что так трезвонить, когда не заперто? — спрашивает пожилая гренадерского роста женщина. — Кого нужно?
Седая, крупнолицая, в черной сатиновой кофте и черной шерстяной юбке, она стоит, закрыв всю дверь, и зорко, неулыбчиво разглядывает меня. Классический тип свекрови — моментально определяю я.
— Простите, Соня Беглякова здесь живет?
— Софья Андреевна, — поправляет старуха, — проживает здесь. Только дома ее нет.
— А где она?
— На работе. В школе.
— Далеко это?
Коротко объяснив, как пройти до школы, старуха осведомляется:
— А кто ж вы сами будете?
— Ее школьный товарищ, — объясняю я, ожидая, что после этого-то старая сразу оживится.
Ничуть не бывало. Серые ее глаза смотрят все также зорко и неулыбчиво, мне кажется даже — с внезапной неприязнью.
— Ну, ну, — непроницаемо говорит она и поджимает тонкие бесцветные губы.
Дойдя до угла, оглядываюсь: скрестив на груди могучие руки, старуха все так же, как монумент, стоит на крыльце.
Тянутся навстречу чистенькие одноэтажные улицы; разросшиеся по обеим сторонам кряжистые ветлы и вязы как бы образуют зеленые коридоры, полные тени, солнечных пятен и птичьего щебета. Справа остается деревянный, памятный по фотографиям и репродукциям, дом Ульяновых…
Задумавшись, черноволосая женщина в льняном платье идет прямо на меня, на ее загорелых щеках лежат молодые ямочки. Я отступаю, смотрю на эти ямочки, негромко окликаю:
— Соня.
Соня Беглякова останавливается, как вкопанная; секунду, не веря, она изумленно моргает длинными ресницами и разводит руками.
— Разве можно так неожиданно? Я уж думала — почудилось!
