— Нюша у меня ночевать будет, — сказала какая-то женщина. — А ты, Пантелеймон, иди к себе, проспись.
Голоса начали затихать, послышались шаги хозяина, и он вошел к Марку, держа в руке нож. Холодок пробежал у Марка по спине. От страха свело живот.
— Господи, Боже мой. — сказал хозяин и с силой метнул нож, который глубоко, по рукоятку, вонзился в пол. — Господи, Боже мой. — повторил хозяин и, закрыв лицо руками, опустился на кровать. — ведь мы, художник, с Нюшей по любви женились. Жить хотели чисто... Сперва жили хорошо, да бедность проклятая. Ребеночек помер от горячки, место хорошее я потерял, с квартиры съехали сюда на чердак... Художник, разве это жизнь? Разве это нормальная жизнь? Здесь, в России, не только вы, евреи, но и мы, русские, живущие бедно и скученно, как вши в волосах, не имеем права на нормальную жизнь. Господи, Боже мой...
— Пантелеймон Пантелеевич. — сказал Марк. — я вам очень благодарен за то, что вы меня приняли, но, извините, я с этой квартиры съеду к концу недели. Я себе другую нашел, поближе к училищу живописи.
— И правильно, художник, съезжай. Я бы и сам отсюда съехал, да некуда. Разве что в могилу. — Он встал. — Здесь, на чердаке, художник, жить плохо, а умирать хорошо. Стропила кругом. Закинул веревку. — и конец. — Он усмехнулся горестно и ушел.
В маленькой комнатке Марк лежал на одной койке с черноусым рабочим.
Рабочий спал у стены, а Марк, повернувшись к нему спиной, с краю, у форточки. Было тихо, лунный свет освещал мольберт с неоконченным эскизом: медведи, козы, еще какие-то животные. Из форточки веяло прохладой и свежестью. Слышался плеск волн. Шумело, плескало море. Множество детей, среди них Зуся, Аминодав, Лиза, Давид, сидели в клетке, а старший брат. — это немецкий художник Дюрер. Отец у всех один, орангутанг с черно-рыжей мордой и длинным кнутом, который гуляет по морскому берегу и грозит этим кнутом всем.
— Папа. — говорит Марк. — я тебя прошу выпустить из клетки моего старшего брата Дюрера.
Орангутанг открывает клетку и выпускает Дюрера. Дюрер раздевается. У него золотые ноги, похожие на ножницы. Он кидается в море, плывет, все удаляясь от берега. На море начинается шторм. Огромные волны обрушиваются с пеной. Все дети выбегают из клетки, кричат отчаянно:
— Что сталось с нашим бедным братом Дюрером?
Далеко в море показывается маленькая голова, в последний раз видна протянутая кверху рука. Все дети плачут.
— Наш старший братец Дюрер утонул!
Отец-орангутанг произносит:
— Мой сын Дюрер утонул. Теперь остается другой художник, ты, мой сын Марк.
Слышны стук и звон. С небес опускается тьма. Кто-то звонит и стучит. Марк поворачивается на другой бок. Рабочий с черными усами просыпается, идет к двери на цыпочках, босой, мелькая во тьме кальсонами.
— Кто здесь? — спрашивает он.
— К Марку Шагалу.
— Кто это?
— Отец приехал его навестить.
Рабочий отпирает дверь.
— Тише, — он прикладывает палец к губам, — Марк допоздна рисовал, теперь спит и просил не будить.
Отец тихо входит, ставит чемодан в угол.
— Ой, как мой сынок похудел! — вздыхает Захария.
— Степан Иванович, — шепотом говорит рабочий.
— Захарий Ионыч, — шепотом отвечает отец.
— Хотите закусить с дороги? Я чайник на плиту поставлю.
Отец раздевается, садится к столу, достает пачку мацы.
— У меня крашеные яйца есть, — тихо говорит Степан.
— Нет, извините, пожалуйста, спасибо, я христианские яйца не ем.
— Захарий Ионович, я их почищу, и они станут самые обыкновенные. — Он берет мацу. — Вкусный еврейский хлеб, — говорит он, пробуя, — я его сейчас с салом поем.
Захария закрывает глаза, отворачивается, чтобы не видеть, как Степан ест мацу с салом. Марк открывает глаза, но сон продолжается. За столом сидит его отец Захария, правда, уже не в виде орангутанга, и завтракает вместе со Степаном мацой.
— Проснулся наконец, — говорит Степан, — вставай, отец твой приехал.
— Папа! — кричит Марк.
Они обнимаются.
— Не буду вам мешать, — деликатно говорит Степан, — да мне уж на работу пора. — Он одевается и уходит.
Марк и отец сидят за столом.
— Взял отпуск, приехал посмотреть, как ты тут. Ты не жалеешь, что уехал? Тебе, наверно, тяжело, ты похудел. Я скучаю по тебе, и мама каждый день просыпается и говорит только о тебе.
— Мне надо было увидеть другой мир, папа. Если б я остался в Витебске, то покрылся бы либо ржавчиной, либо плесенью.
— Это ты рисуешь?
— Да, это мой этюд. Тебе нравится, папа?
— Ну... — Отец задумывается. — Тебе за это деньги платят?
— Пока нет, но, я надеюсь, будут платить.
— Ну... — Опять задумывается. — На что же ты живешь?
— Есть богатые евреи, которые мне помогают. Сейчас мне помогает барон Гинсбург.
— О, барон тебе помогает! Это большой почет. Сколько он тебе платит?
— Десять рублей в месяц.
— Платить такие деньги просто так... Я за пятнадцать рублей поднимаю целый день бочки с селедкой.
— Барон Гинсбург тоже не хочет платить слишком долго просто так. Когда я явился в последний раз за своей десяткой, роскошный швейцар сказал мне: "Это в последний раз".
— Что ж ты будешь делать?
— Скажу: прощай барон Гинсбург, здравствуй, барон Герценштейн.
