— Да, — вздыхает отец, — может, это и хорошо, что тебе помогают еврейские бароны, но скажу тебе откровенно: мне такая жизнь не нравится. У нас в семье никто не зависел от чужих подачек. Так нас, евреев, учит Тора. Порядочный человек, если он только не калека и не больной, всегда должен зарабатывать сам. Может, тебе все-таки вернуться в Витебск и подумать о приличной специальности?
— Не сердись, папа, — говорит Марк, — ты живешь, как все, и дай тебе Бог здоровья. Но я не хочу быть, как все. Поэтому, папа, я покинул Витебск. Пусть он остается на здоровье со своими селедками.
— Ну, живи как знаешь, и пусть поможет тебе Бог.
Ясное петербургское утро. Продавцы газет выкрикивают последние новости:
— Кровавая драма в квартире кондуктора трамвая! Девятнадцатилетний сын убил поленом младшего брата и избил бабушку, чтоб украсть некоторую сумму денег!.. Дело Бродского! Во время погрома в Тирасполе еврей Бродский убил двух христиан... Москва. Слуги высекли госпожу Цунк, задолжавшую им пять рублей... Прибытие эрцгерцога австрийского в Петербург с Северного вокзала.
Марк, отец его и рабочий Степан ехали на конке.
— Я, как время свободное, хожу с Марком, — говорил рабочий, — любопытно иную жизнь посмотреть.
— Степан и в училище со мной бывал, — сказал Марк, — ему там натурщиком стать предлагали, да он не согласился.
— Ежели не в бане, — сказал Степан, — голым стоять грех.
— Грех, грех, — закивал отец, — вот Степан Тору не читал, а понимает, что рисовать человека либо иное Божье творение, — грех. Гляди, накажет тебя Бог.
— Я в церкви картину видел, — говорит Степан, — «Смерть грешника». Страшная картина. На краю картины, смеясь над муками грешника, стоит остромордый дьявол с козлиной бородой.
— Значит, грех показать без художника нельзя, — сказал Марк. — Чтоб грех заклеймить, надо согрешить.
— Ой, сынок, — вздохнул отец, — этот мышигас у тебя от родичей твоей матери из Леозно. Они все хотели постоянно удивлять. Один забирался в хорошую погоду на крышу, садился на печную трубу и лакомился морковкой. А дядя твой не выдумал ничего лучшего, как погуливать по улицам местечка голоштанным. Мы, Шагалы, так никогда не жили. Тора предписывает жить, как все, и быть, как все. А главное — ни о чем не думать, кроме обыкновенного. А ходить голоштанным по улицам — значит, жить не по закону.
— Без штанов ходят, когда хозяина нет, — сказал Степан. — Человек хозяина иметь должен. На небе есть главный хозяин, и на земле без хозяина нельзя. У нас на заводе слесарь Миронов все агитирует хозяина прогнать. А я ему говорю: хорош хозяин или плох, а человек, который не имеет хозяина, — сирота, делай с ним все, что хочешь.
Конка остановилась на перекрестке.
— Проезд закрыт, — сказал кондуктор.
Вдоль улицы стояли полицейские кордоны, гарцевали казаки.
— Встречают австрийского эрцгерцога, — сказал кто-то.
— Как бы не опоздать, — сказал Марк, — к господину Герценштейну мне велели прийти к десяти.
Когда пробирались сквозь густую толпу, Марку показалось: у края тротуара стоял Аминодав в сюртуке, с тростью и беседовал с какими-то господами.
Но в это время толпа заволновалсь, и Аминодав исчез.
— Скорей выберемся отсюда, пойдем переулками, — сказал Марк.
У края тротуара с тростью действительно стоял Аминодав.
— Мы, сербы, всегда надеялись, что Россия освободит Балканы от турецкого и австрийского гнета, — сказал господин в котелке, — а Россия поступает с нами, как охотник с собакой. Сперва натравливает нас на турок и австрийцев, а потом добычу забирает себе.
— Господин Симич, — сказал Аминодав, — Балканы могут быть освобождены не войсками, а банковским кредитом.
Послышались крики «ура!». Впереди кареты скакали жандармы.
Марк, отец и рабочий Степан подошли к большому богатому дому. Длинная очередь стояла к украшенному мрамором подъезду.
— Это столько людей пришло за деньгами к господину Герценштейну? — спросил отец.
— Не знаю, — растерянно сказал Марк, — странно, но господин Герценштейн очень богатый человек.
— По-моему, он тоже мешигенер, — сказал отец, — содержать столько бездельников.
— Вам что здесь надо? — спросил господин в черном.
— Мы к господину Герценштейну, — сказал Марк.
— Становитесь в очередь, — сказал господин.
Очередь двигалась медленно. Наконец вошли в роскошный вестибюль, где висел большой портрет Герценштейна, украшенный цветами, а у столика сидели какие-то господа в черном. Перед ними лежала раскрытая книга, похоже, бухгалтерская.
— Распишитесь здесь, — сказал господин, сидевший за столом. Марк расписался. — Проходите.
— А деньги?
— Какие деньги? О чем вы?
— Я художник... Господин Герценштейн обещал мне материальную поддержку.
— Как вы можете говорить сейчас об этом? — раздраженно сказал господин. — Разве вы не знаете, что Михаила Яковлевича убили?
— Нет... не слыхал. Я не читал последних газет.
— Это уже не новость, — сказала какая—то дама, — его убили три дня назад в Финляндии.
— Расписывайтесь в траурной книге и проходите, — холодно сказал господин.
