Что мне еще рассказать?.. Да, я больше не занимаюсь комнатными растениями и пытаюсь немного учить французский. Ты знаешь, меня всегда восхищало то, что ты великолепно говоришь на этом языке. Как это элегантно в конце письма:
Я всего лишь в самом начале.
Уважаемый Свен Рогер!
С благодарностью сообщаю, что камин функционирует снова. Если нынче местные власти вернутся к этому вопросу и станут уверять, будто это незаконно, я намерена обратиться к своему адвокату; этот камин принадлежит истории, что нам с Вами совершенно ясно.
Когда Вы возвратитесь из отпуска, Вы обнаружите, что у фру Фагерхольм одним пролетом выше имелось на чердаке пустое место для хранения вещей – место, мне более чем необходимое. Но она разместила там непонятно что прямо перед моей кладовкой, вследствие чего я, разумеется, выставила все это в коридор.
На дворе, возле бочек с мусором, я, помня о том, что Вы выразили желание завести комнатные растения в летнем доме, выставила мою коллекцию для всех желающих, а ненужное пусть попадет в бочки. Пока я поливаю растения по вечерам, чтобы их сохранить. В качестве объяснения моего бессердечного поступка хочу заявить, что ухаживать за ними означало пожизненную ответственность: никогда не знаешь, слишком мало им воды или слишком много.
Кроме того, я думаю, можно подождать с мытьем окон, сейчас на них легкая и красивая дымка, которую и трогать не стоит.
P. S. Не говорите ничего Фагерхольмихе. Откровенно говоря, я очень веселилась, вышвыривая ее хлам.
Камилле Аллеéн
«Между нами, женщинами…»
Милая фрёкен Аллеéн!
Спасибо за любезное письмо. Но, к сожалению, дело обстоит так, что я не представляю возможным принять Ваше предложение – составить анкету, посвященную проблеме старости и ее радостей.
Можно, конечно, сказать, что хоть это и трудно, но по-настоящему интересно, – и все же к чему описывать само собой разумеющиеся неприятности и пытаться сформулировать, что ты при этом чувствуешь!.. Эта проблема, как мне кажется, относится к области частной жизни и чужда всяческим определениям.
Моя дорогая фрёкен Аллеéн, боюсь, Вам не удастся получить честные ответы на Ваши вопросы.
В художественной школе был у нас соученик по имени Роберт. Длинный и молчаливый, он постоянно то ли от задумчивости, то ли от усталости ходил, склонив свою большую голову набок. Крайне неразговорчивый, он ни с кем в классе не дружил.
Роберт писал красками необычайно медленно, он никогда не заканчивал своих картин, а бо́льшую их часть замазывал белым и снова начинал писать, а потом замазывал снова.
Но иногда он картины подписывал. Нам было прекрасно известно, когда он ставит свою подпись, и, хотя никто не смотрел на Роберта, мы знали, чем он занимается. Подпись он выводил с такой же неторопливой тщательностью, он снова и снова смешивал краски, выводя буквы, и снова их замазывал, созданную им картину не должно было нарушать ничего, что не составляло бы органическую часть его работы, его абсолюта. Когда Роберт наконец достигал желаемого, мы снова могли продолжать свой труд. Мы никогда не подписывали своих картин в то же время, что и он.
Однажды я получила письмо от Роберта. Он положил его на мой мольберт. Он обращался ко мне на «вы»[100].
Я ничего не поняла, письмо доставило мне смутное беспокойство, нет, вовсе не за Роберта, – у меня, скорее всего, просто появилось какое-то неприятное ощущение. Неужели я когда-либо беседовала с ним? Вряд ли.
Позднее, когда мы всей группой переходили двор, торопясь на лекцию по истории искусства, он, догнав меня, спросил:
– Вы поняли?
И я ответила:
– Пожалуй, не совсем…
Я была смущена. Роберт, пройдя мимо меня, направился дальше через двор.
