– Тут написано вот что, – сказала бабушка. – «Мы вели себя очень плохо, простите нас, если можете».
– Мы можем их простить? – спросила София.
– Нет, – ответила бабушка.
– Можем. Мы должны их простить. Ведь согрешивших надо прощать. Вот здорово, значит, это все-таки были жулики! Как ты думаешь, конфеты отравлены?
– Нет, я так не думаю. Да и снотворное наверняка было слабым.
– Бедный папа! – вздохнула София. – Ему едва удалось спастись.
Так оно и было. До самого вечера папа не мог ничего есть и не работал, потому что у него раскалывалась от боли голова.
Папа вытряхнул кофейную гущу из кофейника и вынес цветочные горшки на веранду.
– Зачем он это делает? – спросила бабушка.
София сказала, что цветы лучше чувствуют себя на веранде, когда папа уезжает.
– Уезжает? – переспросила бабушка.
– На целую неделю, – подтвердила София. – А мы поедем жить к кому-то в шхеры, пока он не вернется.
– Я не знала, – сказала бабушка. – Мне никто об этом не сказал.
Она ушла в свою комнату и открыла книгу. Конечно, комнатные растения нужно перенести туда, где им будет лучше, неделю они переживут на веранде. А когда уезжаешь надолго, приходится искать, кому их пристроить, это хлопотное дело. Даже к цветам нужно относиться ответственно, как и ко всему, о чем взялся заботиться и что не может само позаботиться о себе.
– Иди есть! – позвала ее София из-за двери.
– Я не голодна.
– Ты заболела?
– Нет.
Ветер дул и дул. Вечно на этом острове ветер, то с одной стороны, то с другой. Убежище для того, кто работает; заповедник для того, кто подрастает; все дни сливаются в один бесконечно долгий день, а время уходит.
– Ты сердишься? – спросила София, но бабушка не ответила.
Проплывая мимо, Эвергорды завезли папе почту. Выяснилось, что поездка в город отменяется.
– Вот и хорошо, – сказала София.
Бабушка промолчала. Она вообще стала молчаливой, не мастерила больше кораблики из древесной коры, а когда мыла посуду или чистила рыбу, выглядела печальной. В ясные теплые утра бабушка уже не сидела подолгу на поленнице, подставив лицо солнечным лучам и расчесывая волосы. Она только все время читала, да и то без особого интереса.
– Ты умеешь делать бумажного змея? – спросила София.
Бабушка ответила, что нет, не умеет. Шло время, и с каждым днем София чувствовала, что они с бабушкой отчуждаются все больше и больше, их отношения становятся почти враждебными.
– Скажи, это правда, что ты родилась в девятнадцатом веке? – спросила как-то раз София, заглянув к бабушке в окно, ее снедало любопытство.
– Да, в одна тысяча восемьсот восемьдесят втором году, если только тебе это о чем-нибудь говорит, – чеканя каждое слово, ответила бабушка.
– Ни о чем, – весело ответила София и спрыгнула с окна.
Каждую ночь над островом проливался благотворный теплый дождь. Множество деревянных обломков проносило мимо и выбрасывало на берег. В эти дни не было ни гостей, ни почты, только вот зацвела орхидея. Вроде бы все шло хорошо, как обычно, а все-таки непонятная глубокая тоска точила сердце. Стояла прекрасная августовская погода, чуть штормило, но бабушке казалось, что дни проносятся друг за другом суетно и пусто, как сор, подгоняемый ветром. Папа, не вставая, работал за письменным столом.
Однажды вечером София просунула под дверь бабушкиной комнаты письмо. В нем значилось:
Письмо было написано без единой ошибки.
София сама склеила воздушного змея. Описание она взяла из газеты, которую нашла на чердаке. И хотя она в точности выполнила все указания, змей получился плохой. Цветные планки не хотели скрепляться как следует, тонкая бумага рвалась, и все было перепачкано клеем. Змей не желал летать и снова и снова падал на землю, будто хотел разбиться, пока в конце концов не угодил в болото. Тогда София положила его перед дверью бабушкиной комнаты и ушла.
«Маленькая, а хитрая, – подумала бабушка. – Змей… Узнаю ее штучки. Она уверена, что рано или поздно я сдамся и сделаю ей змея, который будет летать, но только дудки… Оба они одинаковые».
В один ясный день вдали показалась белая лодка с подвесным мотором.
– Это Вернер, – сказала бабушка. – Опять он здесь со своим хересом.
С минуту она раздумывала, пойти ли ему навстречу, – она плохо себя чувствовала, но потом пересилила себя и стала спускаться с горы.
На Вернере был спортивный костюм, а на голове, как всегда, полотняная шляпа. Маленькая лодка, на таких обычно плавают в шхерах, выглядела очень нарядной. Она была отделана свиной кожей. Отказавшись от помощи, Вернер вылез на берег с раскрытыми для объятий руками и воскликнул:
– А, дорогой друг, ты жива еще!
– Как видишь, – сухо ответила бабушка и дала себя обнять.
Она поблагодарила за бутылку хереса, а Вернер сказал:
– Видишь, я все помню. Вино той же марки, какой было тогда, в десятых годах.
«Как это глупо, – подумала бабушка. – Почему я так и не решилась сказать ему, что терпеть не могу херес. А теперь уже слишком поздно».
