В свертке, завернутом в пурпурную шелковую ткань, лежали ножны из тисненой кожи с деревянной сердцевиной. Эфес меча был выполнен в скандинавском стиле, с прекрасной гравировкой. Рукоять была перевязана красным шелковым шнуром и украшена фигурками зверей с открытыми пастями.
– Это меч моего прапрадеда, герцога Роберта Нормандского, – сказал он. – Он оставил его своему сыну, Гильому, который затем взял его с собой в бой, когда пришел завоевывать Англию. Он висел на могиле моего деда в аббатстве Рединга почти двадцать лет и теперь принадлежит мне. Вильгельм Булонский не будет оспаривать мое право владеть им. Меч был дан мне в знак того, что я стану королем с согласия всех баронов Англии. – Его глаза сияли, как серый свет на стали, и взгляд был таким же острым, как клинок. – Стефан проживет остаток своей жизни королем, а когда он умрет, корона станет моей.
Алиенора ощутила в нем силу, и ее сердце наполнилось гордостью и ликованием, но это не ослепило.
– А как же твои враги, те, кто строил замки и создавал себе маленькие королевства на протяжении всей этой войны?
– Уже отдан приказ о том, что замки лизоблюдов должны быть разрушены и что все должно быть восстановлено в том виде, в каком было в тот день, когда мой дед был жив. Этот меч символизирует возвращение к миру и справедливости, которые мы установили раньше – и установим снова. Это моя главная цель.
Она одобрительно кивнула. Генрих смотрел в будущее практично, а не руководствовался золотыми мечтами. В его словах слышалось нечто стоящее, стабильное и прочное, что со временем будет построено надолго. Пока же им оставалось править Нормандией, Анжу и Аквитанией – и наслаждаться друг другом.
Остановившись, Генрих взглянул на стены аббатства Фонтевро и улыбнулся.
– Хорошо, что я вернулся, – сказал он. – Отец часто привозил меня и братьев сюда, чтобы навестить тетю Матильду, а иногда оставлял нас на ее попечение, пока занимался делами.
Алиенора развеселилась.
– Наверное, монахиням не было от вас покоя?
– Нам не разрешали никому мешать – тетя строго за этим следила; но нам потакали дамы из дома Магдалины, которые не приносили обета. – На его лице промелькнула тоска. – Если бы мне захотелось назвать какое-то место домом, то только это.
Алиенора задумалась над его словами. Для Генриха это было особое место. Не Руан, не Анже и даже не Ле-Ман, а Фонтевро. И это, должно быть, из-за чувств, которые оно вызывало.
Приветствуя Генриха, аббатиса Матильда отбросила все формальности и обняла его со всей нежностью тетки к любимому племяннику.
– Сколько лет прошло! – воскликнула она. – Посмотри на себя, взрослый мужчина! – Она повернулась от ухмыляющегося Генриха к Алиеноре и с нежностью обняла ее. – И твоя прекрасная жена. Добро пожаловать, добро пожаловать. А где мой внучатый племянник? Покажите же мне его!
Алиенора взяла маленького Гильома у кормилицы и передала его Матильде.
– Прямо как его отец в детстве! Какие локоны! Настоящий анжуец. – Она чмокнула ребенка в щеку.
– Я надеюсь, что это так, госпожа моя тетушка, – сказал Генрих. – Львы – истинная порода.
Аббатиса отвела их в домик для гостей, где им принесли угощение, а затем села перед очагом, чтобы покачать ребенка на коленях.
– Итак, – сказала она Генриху, – теперь ты официальный наследник короля Англии.
– Бог так распорядился, – ответил Генрих.
Матильда подбрасывала Гильома вверх и вниз, и малыш заливался смехом.
– Если бы мой муж не утонул, я была бы королевой Англии, а мой сын – наследником престола. – Она поцеловала мягкую щеку своего внучатого племянника. – Матерью я так и не стала, но мои племянники и племянницы дарят мне огромную радость – как и мои труды здесь; и я испытываю удовлетворение, которого не нашла бы нигде в этом мире. Всему в жизни есть причины.
Алиенора на мгновение позавидовала жребию Матильды.
– Иметь власть и довольство в одно и то же время – это действительно редкость.
– Да, но все дается трудом. – Матильда бросила на нее проницательный взгляд. – Когда я приехала в Фонтевро, мое сердце было полно скорби и горечи. Потребовалось много лет молитв и поисков, чтобы открыть в себе радость, а не печаль, и принять случившееся, вместо того чтобы гневаться на блюдо, которое подала мне судьба. Здесь я нашла исцеление и заново открыла для себя радость жизни. Если бы не Фонтевро и Господь, я была бы потеряна для жизни.
Во время их пребывания в Фонтевро Алиенора увидела Генриха с совершенно другой стороны. Он по-прежнему был буйным и полным беспокойной энергии, но в церкви обретал терпение, острые углы его характера сглаживались, он обретал спокойствие. Генрих дольше спал по ночам и не спешил вставать по утрам. Духовность Фонтевро была приземленной, практичной, что хорошо подходило к его характеру, и это место с детства было для него тихой гаванью.
– Когда мне придет время покинуть этот мир, я хочу упокоиться здесь, – сказал он, идя рука об руку с Алиенорой ранним утром по прохладной, влажной траве кладбища.
– Не в Анже или Ле-Мане? – спросила она.
Он покачал головой:
