– Я больше ничего не понимаю. – Обхватив жену за талию, он обнял ее и начал целовать с неуклюжим отчаянием. Алиенора задыхалась от грубости его натиска, но он не обращал на это внимания и, потянув ее на кровать, овладел ею, не раздеваясь, средь бела дня – он выгибался и всхлипывал, входя в нее и выходя из ее тела. Казалось, он использовал ее, чтобы выплеснуть мучительное разочарование в бешеном всплеске похоти – избавиться от страхов и страданий, оставив их в ней, и снова вернуть мир к нормальной жизни.
Когда все закончилось, он оставил ее на кровати, а сам ушел молиться. Алиенора перекатилась на бок; она обхватила себя руками за плечи, ища утешения, и уставилась в стену, чувствуя себя оскорбленной и изнасилованной.
Людовик оглядел покои, ранее принадлежавшие его матери. Ее не было при дворе почти два месяца. Алиенора заново отделала стены и велела расписать их тонкими красными и зелеными завитками, развесила красочные гобелены – богато расшитые, но не тяжелые. На креслах у окон лежали белые, вышитые золотом подушки, а на сундуках и столах стояли вазы с цветами. От пьянящего аромата роз и лилий кружилась голова.
– Ты отлично потрудилась, – сказал Людовик.
– Тебе нравится?
Он осторожно кивнул.
– Здесь все очень изменилось. Это больше не комната моей матери.
– Конечно, нет. Здесь не хватало света и воздуха.
Людовик подошел к окну и устремил взгляд на чистое голубое небо.
Алиенора посмотрела на него. Аделаида и Матье де Монморанси объявили о своем намерении пожениться. Ни для кого при дворе это не стало неожиданностью, однако Людовик все еще пытался осознать тот факт, что его мать выбрала себе в мужья не слишком знатного человека. Как будто все, что имело значение раньше, вдруг стало неважным – или, возможно, важным стало что-то совсем другое.
– Я намерен сделать Монморанси коннетаблем Франции, – сказал Людовик, взяв в руки подушку и разглядывая вышивку. – Думаю, так будет лучше.
Алиенора кивнула в знак согласия. Так честь будет удовлетворена, и Аделаида избежит позора в глазах своей семьи.
– Она, должно быть, очень к нему привязана, – заметила Алиенора.
Людовик фыркнул.
– Он будет у нее на побегушках, вот и все. В монастырь она бы ни за что не пошла, а Монморанси будет ее занимать.
Алиенора считала, что все это к лучшему. Пока Аделаида занята новым мужем, она не будет совать нос в придворные дела. Пусть эта пара держится как можно дальше сколько захочет.
Она встала рядом с мужем у окна.
– Ты больше не думал о делах в Бурже?
– О каких делах?
– Об архиепископе Альберике, – терпеливо напомнила Алиенора. – Он быстро слабеет, и, если вдруг умрет, придется избирать нового архиепископа.
Людовик нетерпеливо пожал плечами.
– Они изберут того, на кого я укажу. Это моя привилегия.
– Даже если так, не разумнее ли представить им твоего кандидата, пока Альберик еще жив? Я знаю, что ты давно положил глаз на Кадюрка.
Его ноздри раздулись.
– Всему свое время. Я же сказал, они изберут того, кого я выдвину.
Заметив, как он недоверчиво стиснул зубы, она мысленно вздохнула. Как ни странно, Людовик, предпочитавший в жизни жесткие правила и порядок, порой усложнял до невозможности самые простые вещи. Если же на него давить, он станет еще более упрямым и капризным. Власть короля абсолютна, и точка.
– Тулуза, – сказала Алиенора, обращаясь к Людовику. – Моя бабушка по отцовской линии, Филиппа, была наследницей Тулузы, но власть узурпировали те, у кого было меньше прав и больше сил. Будь жив мой отец, он бы боролся за то, чтобы вернуть эти земли нашей семье.
Глубокой ночью они с Людовиком сидели в постели, пили вино и разговаривали при свете лампы с ароматным маслом. Все благоприятствовало зачатию ребенка. День был не святой и не запретный; у Алиеноры не шла кровь. Все с нетерпением ждали вестей о новой беременности, но она знала, что ожидание лишь порождает в Людовике страх неудачи. Он говорил, что блуд – это грех и что либо он, либо Алиенора, должно быть, как-то прогневили Господа, отчего теперь не могут зачать ребенка. Она и теперь ощущала, как муж напряжен.
– Мой отец родился в Тулузе, – сказала она. – Но я там никогда не была.
– Почему мы говорим об этом сейчас?
Она отставила вино в сторону и наклонилась к нему.
– Потому что это дело, которое слишком долго откладывается. Я должна поехать в Аквитанию – ею тоже пренебрегают.
– Тебе не нравится в Париже?
Алиенора не стала говорить то, что первым пришло на ум: Париж – холодный город, куда ее сослали из теплых южных земель ее детства. С тех пор как Аделаида уехала из дворца, молодая королева расширила свои покои, переделав все по своему вкусу, и они ей вполне нравились. Париж с его многолюдными улицами и бурной интеллектуальной жизнью всегда вдохновлял ее, но это был не дом, и он не принадлежал ей.
