– Да, дитя, я с прискорбием должен сообщить, что он умер в Страстную пятницу, немного не дойдя до Компостелы. Его похоронили у подножия усыпальницы святого Иакова. – Голос архиепископа был слегка хриплым. – Теперь он с Богом и не чувствует боли. Ему ведь давно нездоровилось.
Горе сотрясло ее, как подземные толчки. Она и раньше догадывалась о том, что с отцом не все ладно, но никто не счел нужным ей рассказать, тем более отец.
Жоффруа протянул ей сапфировый перстень, который держал все это время в руке.
– Он послал тебе это, приказав стараться, как ты всегда это делала, и слушаться советов наставников.
Взяв перстень, она вспомнила, как он сиял на отцовском пальце, когда герцог отправился в дорогу. Ей казалось, будто земля под ногами разверзлась и все, что когда-то было прочным, разом рухнуло в пропасть… Подняв голову, она устремила взгляд на сестру, которая смеялась какой-то шутке. Через минуту этот смех оборвется и вместо него придут горе и слезы. Мир Петрониллы тоже пошатнется, и смириться с этой мыслью было даже тяжелее, чем с собственным потрясением и горем.
– Что же будет с нами? – Она постаралась говорить как взрослый практичный человек, хотя голос ее все-таки дрогнул.
Жоффруа сомкнул ее пальцы, заставив зажать перстень в кулаке.
– Не волнуйся, о вас позаботятся. Отец оставил вам надежное обеспечение в своем завещании.
Он хотел ласково обнять девочку, но та отпрянула, решительно вздернув подбородок:
– Я не ребенок.
Архиепископ опустил руки.
– Но ты еще так молода, – ответил он. – Твоя сестра… – Он бросил взгляд на компанию женщин.
– Я сама скажу Петронилле, – решительно заявила девушка. – И никто другой.
Он покорно согласился, хотя тревога не покидала его.
– Как пожелаешь, дочь моя.
Они вернулись к женщинам. Как только дамы отвесили поклоны архиепископу, Алиенора отпустила их, а сама села рядом с сестрой.
– Смотри, что я вышила! – Петронилла продемонстрировала платок, над которым трудилась. Один уголок был сплошь покрыт белыми ромашками с золотыми серединками. Карие глаза девчушки так и сияли. – Я подарю его папе, когда он вернется домой!
Алиенора прикусила губу.
– Петра, – начала она, обняв сестру за плечи, – я должна тебе что-то сказать.
Людовика оторвали от молитв, позвав к отцу. Он направился в верхние покои замка и вошел в комнату больного. Широко распахнутые ставни впускали легкий ветерок, открывая взору две одинаковые арки голубого весеннего неба. На всех столах курились чаши с ладаном, но это почти не избавляло от зловония разлагающегося тела. Людовик сглотнул подступившую горечь и опустился на колени перед кроватью в знак почтения. Его чуть не передернуло, когда отцовская рука коснулась макушки, даря благословение.
– Поднимись. – Голос короля хрипел от мокроты. – Дай на тебя посмотреть.
Людовик изо всех сил старался скрыть тревогу. Отец хоть и превратился в раздутую развалину, но взгляд бледно-голубых глаз свидетельствовал, что в умирающей плоти по-прежнему заточен ум и воля превосходного охотника, воина и короля. Людовик всегда выпускал колючки в присутствии отца. Он был вторым сыном, ему предстояла карьера на церковном поприще, но, когда его старший брат погиб, упав с лошади, его оторвали от занятий в Сен-Дени и объявили наследником королевства. Такова была воля Божья, и молодой человек сознавал, что он должен служить, как того пожелал Господь, но это был не его выбор – и, безусловно, не выбор его родителей.
Мать стояла у балдахина справа от кровати, сложив руки перед собой и поджав губы с привычным выражением – мол, она знает, как лучше, а он не знает ничего. Слева от ложа расположились ближайшие советники отца, включая братьев матери Гильома и Амадея. При виде Тибо, графа Блуа, дурные предчувствия Людовика усилились.
Отец фыркнул, словно лошадник, не совсем довольный предложенным товаром, но понимающий, что другого животного не будет.
– У меня есть поручение, которое сделает из тебя мужчину, – просипел он.
– Да, сир. – Горло Людовика сжалось, и он пискнул, выдав волнение.
– Это касается брачного обета. Сугерий[4] просветит тебя. Дыхания ему хватит, к тому же он любит звучание собственного голоса.
Отец махнул рукой, и от группы отделился маленький аббат из Сен-Дени с беличьими глазками. Держа свиток тонкими пальцами, он всем своим видом показывал, что недоволен вступительным словом короля.
Молодой Людовик заморгал. «Брачный обет»?
