– Ко всему людям поначалу надо привыкнуть. Вот и с музыкой Баха им надо освоиться. А ты знаешь, что Баха открыл и впервые исполнил Мендельсон только в девятнадцатом веке?
Отец рассказывал о Бахе и Мендельсоне, о становлении жанра сюиты, в шестнадцатом веке еще состоявшей из отдельных танцев, о том, как в семнадцатом веке появилось название «партита», принятое и распространенное наряду с «сюитой», затем он заговорил о сюитах и партитах Баха – произведениях, вся прелесть которых в их грациозной легкости; он упомянул о ранних редакциях некоторых сюит, вошедших в «Нотную тетрадь» Анны Магдалины Бах[22]; не забыл сообщить, что три Французские сюиты написаны в миноре и три – в мажоре, наконец остановился на различиях между композиционными частями сюиты. Отец говорил увлеченно, радуясь и своим познаниям, и вниманию, с каким слушал сын. Снова и снова он возвращался к тому, как радуется, что сейчас будет слушать эту музыку.
Игра молодого пианиста, имя которого ни отцу, ни сыну не было известно, неприятно удивила своим холодным рационализмом. Музыкант играл так, словно звуки – это числа, а сюиты – математические выкладки. Исполнив все, что полагалось, он так же холодно поклонился немногочисленной публике.
– Интересно, если бы слушателей собралось побольше, играл бы он с душой?
– Нет. Он думает, что так и надо играть Баха. А то исполнение Баха, какое нам нравится, он считает сентиментальным. Да ведь это просто замечательно! Баха не может испортить никакое исполнение, даже то, что мы услышали сейчас. Куда там – его не испортишь, даже запустив тренькать вместо звонка. Я раз сижу в трамвае, вдруг слышу – чей-то мобильник Баха заиграл, каково? И все равно это был Бах, и все равно он был хорош! – Отец разгорячился.
Когда возвращались в гостиницу, он сравнивал между собой интерпретации Французских сюит, созданных разными музыкантами – Рихтером, Андрашем Шиффом и Тилем Фельнером, Гульдом и Жарре. Какие познания у отца! Он был поражен, и не меньше, чем глубина отцовских познаний, изумил его этот внезапный бурный монолог, изливавшийся каскадом, без остановки, без единой паузы: отцу не приходило в голову спросить, интересно ли сыну, у него и мысли не возникало, что, может быть, тому не все понятно и стоило бы, например, что-нибудь растолковать. Отец словно вел разговор с самим собой, а сын лишь при сем присутствовал.
И за ужином все это продолжалось. От различных интерпретаций Французских сюит отец перешел к исполнению месс, ораторий и «Страстей». Этот монолог иссяк лишь благодаря вынужденной паузе, когда он оставил отца, так как понадобилось выйти. Отец замолчал – и разом пропали его оживление, радость, пыл.
Заказав новую бутылку красного, он уже приготовился выслушать отцовский выговор: к чему эти роскошества, вечная невоздержанность. Но отец с готовностью подставил свой бокал.
– Откуда у тебя такая любовь к Баху?
– Что за вопрос!
Он не сдавался:
– Одни за что-то любят Моцарта, другие – Бетховена, еще кто-то – Брамса, у каждого свои причины. Но мне хотелось бы понять, за что ты любишь Баха?
И опять отец выпрямился, положил ногу на ногу, оперся на подлокотники, кисти рук уронил, голова чуть опущена, на лице тень улыбки. Взгляд его устремился куда-то далеко. Какое лицо у отца? Высокий лоб под шапкой седых волос, глубокие складки над переносицей и от носа к углам рта, твердые скулы и отвисшие щеки, мягкая линия тонких губ и волевой подбородок. Хорошее лицо, подумал он, но замкнутое: глядя на него, нельзя угадать, какие заботы прочертили эти глубокие борозды на лбу, отчего так безвольны губы и почему ускользает взгляд.
– Бах меня… – Он тряхнул головой. – Твоя бабушка была попрыгунья, буквально искрилась радостью, а дед – усердный чиновник, несвободный от некоторых…
И опять он умолк на полуслове. К бабушке они с отцом раз или два ездили, навещали ее в доме престарелых, она сидела в инвалидном кресле, ничего не говорила; из обрывков разговора между отцом и доктором он тогда вынес выражение «старческая депрессия». Дедушку он тоже застал в живых, но не помнил – слишком мал был. Почему отцу так трудно говорить о своих родителях?
– Бах примиряет противоборствующие начала. Свет и тьму, силу и слабость, прошлое и… – Он пожал плечами. – Впрочем, может быть, дело в том, что я именно с Баха начинал учиться музыке. Первые два года мне ничего не давали играть, кроме этюдов, зато на третьем году «Нотная тетрадь» явилась как чудесный подарок Небес.
– Как?! Ты играл на пианино? Почему же теперь не играешь? Когда ты бросил играть?
– Да я думал, вот выйду на пенсию, опять начну брать уроки музыки. Не получилось. – Он встал. – Завтра утром давай опять пойдем на море. Мама, кажется, сунула мне в чемодан подходящие брюки. – Он легонько тронул сына за плечо. – Доброй ночи, сынок.
Позднее, когда он вспоминал эту поездку с отцом, ему казалось, что в ту субботу ничего не было на свете, кроме синего неба и синего моря, песка и скал, сосен и буковых рощ, полей, лугов и – музыки.
