— На кой тебе это надо?
— На всякий случай.
Сын Петровича служил прапором в военной части километрах в шестидесяти от Верхнего Стана. Человеком он был самостоятельным и бережливым. В те поры он однажды явился в деревню на танке, заявив односельчанам, что боевая машина — его собственность. Танк потом стоял у родительского дома без малого полгода, пока не явились неизвестные штатские люди, очень смахивающие на бандитов, и не увели машину. Кроме собственного танка в деревне тогда появились и плащ-палатки, и неношеные солдатские формы и даже парашюты. Продавал прапор недорого. Деревня скупала — в хозяйстве все пригодится. Понятно, что гранаты и все прочее попали к Петровичу тем же путем.
А почему не предположить, что какой-нибудь завалящий пистолет не попал в реквизированный домашний арсенал, потому что хранился отдельно. Зыкин начал допрос по-простому. Есть, мол, дядь Петь, подозрение, что стрелял в господина Шелихова именно ты.
Бомбист не испугался:
— Это откуда же такое подозрение?
— А оттуда, что больше некому. И, между прочим, Анна Васильевна видела, как ты в сторону шелиховской дачи ночью шел.
— Вот уж и ерундовина с фиговиной. Я, если хочешь знать, к Линде шел.
— Шел, да не дошел.
— Ты откуда знаешь?
— А в деревне все знают!
Разговор был долгий. Сравнить его можно было с перетягиванием каната. Вначале опер призрачными намеками утягивал Бомбиста в сторону конкретных обвинений, потом сам Петрович, невразумительным, но твердым отказом, брал верх. Наконец, Петровичу все это надоело, и он крикнул в сердцах:
— Что ты мне здесь голову морочишь, если я сам видел, вот этими глазами, того, кто стрелял!
— Кто? — взревел Зыкин.
— Не угадал. Темно было. Я приметил только спину.
— Ты почему-то, дядь Петь, всех нужных людей только со спины видишь? Я тут бегаю, вынюхиваю, как бобик, ноги сбил до крови, а ты, старый пень, молчишь!
По-человечески Бомбиста можно было понять. Да, он действительно шел к Линде, но по дороге передумал. Во-первых, старую каргу не добудишься, а во-вторых, она, язвить ее, таксу повысила: днем одна, а ночью — другая. Уже по дороге Бомбист решил, что, пожалуй, дождется утра, а пока зайдет на террасу к веселой компании и попросит пивка горло смочить. Ведь разливанное море, пиво прямо из крана течет!
Обходя дом, Бомбист обнаружил, что окно в кухню открыто, а на подоконнике в ряд, как почетный караул, стоят бутылки — винные, иностранные, с этикетками. Попутал грех, взял, но тут же себе и объяснил, что никакое это не воровство. А плата за труд. Калитку Марье Ивановне чинил намедни? Чинил. Обещала на бутылку дать и забыла. Вот теперь будем считать, что в расчете.
Петрович только бутылкой разжился, как окно в соседней с кухней комнате засветилось. Кто-то там по телефону стал разговаривать. Бомбист затаился, решил переждать разговор, чтоб его за руку как мальчишку не поймали. А в этот момент ка-ак бабахнет! Он в кусты. Тут видит перед ним кто-то тоже на всех порах от дома убегает.
— Уж не помню, как до дома добрался, — кончил Бомбист свой рассказ. — А винцо оказалось сущей кислятиной. Продешевил я. Одна награда — бутылка хорошая, глиняная, с несмываемой этикетной. В ней что хочешь можно держать.
Рассказ Бомбиста был запротоколирован и заверен подписью. Единственным отступлением от истины было неупоминание украденной бутылки. Петрович уговорил Зыкина остановиться на первом варианте, мол, хотел пивка попросить, да не успел.
— А то, Валер, от людей стыдно. Я тебе ведь как на духу.
— Тебе не людей стыдиться надо, а самого себя. Ты знаешь, сколько такая бутылка стоит? Пять сотен, как копейка.
Совесть свидетеля опер последним заявлением не разбудил. Петрович в эту цифру просто не поверил. Если прозрачное, слабенькое вино может стоить такие деньги, то ведь это — конец света, конец России. Путает что-то опер.
Не менее ценные сведения были получены и от Федора, который ночью в воскресенье был на реке, и сам видел, как от берега отплыла лодка. Сидел в той лодке один человек, греб отчаянно.
— И видел ты его только со спины, — не скрывая сарказма уточнил опер.
— Почему со спины? Он лицом ко мне сидел, но лица его я не видел. И фигуры не видел, так только — очертание. Он ведь был далеко. На быстрине, где я гулял, на тот берег легко не переправишься.
На обычный вопль опера: «Почему раньше не сказал?» Федор замялся. А что смущаться, если и так ясно. Гулял он, видите ли, на быстрине! Не гулял он там, а ставил сеть или, скажем, другое народное приспособление — телевизор. И все для браконьерского лова рыбы. Но в опросный лист это не пошло. Сошлись на удочке. Сидел в час ночи, рыбачил… это Федор подписал безотказно.
И наконец — третий фактор, самый главный. Архитектор Харитонов вручил Зыкину найденную куртку — хлопчатобумажную, бежевую, испанского производства. В кармане куртки были обнаружены пятьсот тридцать два рубля денег и паспорт на имя Шульгина Андрея Константиновича. Фотография в паспорте прямо указывала, что это и был убитый.
