— Знаешь, Верунь, а у меня все не так. От ощущения опасности я поминутно бегаю в туалет. Почему-то от страха мочевой пузырь у меня наполняется с невиданной быстротой. Но сознаюсь тебе, я пыталась играть в детектива. Целый день пялилась на руки людей, искала царапины.
— Нашла?
— На руках были разнообразные травмы, и даже царапины были, но не Ворсиковы. Я его руку, то есть, лапу, знаю. Ты не представляешь, сколько людей в сельской местности по тем или иным причинам имеют на руках травмы! И только горожане носят бинты. Например, у Левушки была рука забинтована — обжегся в бане.
— А другие?
— По-разному. Харитонов, это сосед наш, явился вечером в гости с завязанным шарфом глазом. Говорит — шершень тяпнул. Я усомнилась. Думаю, а вдруг это тебе мой Ворсик глаз царапнул. Подкатила к этому Харитонову, говорю, давайте я вам глаз чаем промою. Говорят — очень помогает. А Харитонов — ни в какую. Я, мол, не привык, в таком виде показываться перед дамой. Уговорила таки. Ну, я тебе скажу! Ну и рожа! Правда, шершень. Федора, есть у нас тут колоритная фигура, борец со змеями, цапнула за палец гадюка. Он руку тряпкой завязал, а палец сунул в стакан с водкой, и так целый день проходил. Мужики с ума посходили: зачем людей дразнишь. Не можешь выпить, так дома с водкой в стакане сиди. А он важно так говорит: «Эту водку пить нельзя, В ней змеиный яд». Вечером не утерпел и выпил за милую душу. И даже поноса не было.
Посмеялись.
— Еще у нашего главного художника Флора есть молодые подмастерья. Одного я видела всего пару раз, а другой — Игнат, вообще в перчатках ходит. Какая-то у него сложная фирма экземы. Если у тебя экзема, то зачем ты работаешь с соломой?
— А что он с ней делает? Жнет?
— Они здесь все жнецы и на дуде игрецы. Завтра увидишь. Тебе понравится.
— Пошли спать…
— Ты иди, а я уберу со стола. Сороки таскают все, что могут поднять: зубные щетки, чайные ложки, конфеты в фантиках. Мыло унести не могут, так все его клювом продырявят… Ненавижу сорок!
Вероника собрала чашки на поднос и двинулась к двери, как вдруг остановилась, развернувшись всем корпусом.
— Что? — Марья Ивановна подняла на нее удивленный взгляд.
— Это ты щелкнула?
— Нет.
— А что тогда? Ты разве не слушала?
— Чем я могу щелкать? Разве что вставными зубами…
— Звук был короткий и резкий. Знаешь, как будто металлическая прищепка кляцнула, — Вероника подошла к перилам и долго всматривалась в темноту. Вид у нее был такой, что только поднос, полный фарфора, мешал ей немедленно броситься в сад в поисках неизвестно чего. Марья Ивановна проследила за ее взглядом. Деревья зашумели вдруг, зашуршали кусты, прогнулись полосатые, декоративные травы у дорожки.
— Ветер…А щелкать в саду может какая-нибудь птаха. Здесь есть синицы, зорянки, есть пеночки-трещотки.
— Пеночка-трещотка не может щелкнуть один раз и смолкнуть. Плохой был щелчок. Ладно, пойдем спать.
На следующий день никаких разговоров на тему «что бы это могло быть» не возникало. Ясное утро отмело все страхи и подозрения. Вероника опять чувствовала себя помолодевшей, нацепила какой-то шелковый хитон цвета бордо, шляпу с полями, в нарядную сумку сунула купальник, словом полностью экипировала себя для сельских красот.
Наибольшее впечатление на нее произвел, конечно, угор. Марья Ивановна, которая давно сюда не заглядывала, тоже осматривалась с интересом. Соломенные скульптуры и снопы уже не стояли кучно, а расползлись по склону, каждый своим строем, и только Анна Скирдица пребывала пока под навесом. Там же сидел Сидоров-Сикорский, толстый, потный, всем недовольный, и рисовал эскиз некого панно или плаката, которого надлежало воплотить в жизнь в самое ближайшее время. Молодые художники при появлении гостей тут же ушли, прихватив с собой ведра и кисти. Здесь творили такое искусство, когда на каждый мазок уходило по стакану краски. Аборигены — Федор и Петя-Бомбист — рыли ямы под слеги, а вернее сказать — длиннющие хлысты, к которым собирались крепить отбеленные, льняные полотнища, символизирующее что-то исконно народное — мудрость, кротость, радость, трудолюбие — без грамотного объяснения не понять.
Но Веронике было достаточно нескольких слов, чтобы схватить самую сущность. Кроме того, ей куда больше хотелось самой поговорить, чем слушать.
— Ах, как у вас чудесно! Я и не представляла, что такое возможно. Искусство, которое не продается! Я это принимаю всем сердцем. Ведь нельзя купить этот дивный склон, останки церкви, вот эту реку и все ваши скульптуры. Вы знаете, я ездила в позапрошлом году в Италию и видела там дивные строения! Старинные базилики в Риме, Колизей, триумфальная арка Септимия Севера… Их тоже нельзя продать. Они стоят там вечно.
— Наши скульптуры не будут стоять вечно, — ворчливо сказал Флор. — Зимой они пойдут на подстилки скоту.
