– Солдат, милый, я здесь, – могла шептать Татьяна, раскрывая объятия, беспомощно протягивая к нему руки, сдаваясь.
– Я тоже здесь, – мог сказать Александр, не шепотом, просто вставая и одеваясь. – Пойдем обратно. Надеюсь, Энтони еще спит.
Это было неожиданно. Его протянутая рука, помогающая ей встать.
Она была беззащитна, истощена, она была открыта. Она могла отдать ему все, чего он захотел бы, но…
Ох, это не имело значения. Просто в том, как Александр молча и жадно, по-солдатски, не как супруг, вел себя, было нечто такое, в чем он нуждался, чтобы заглушить крики войны.
На грани слез она как-то раз спросила его, что с ним происходит – что происходит с
– Тебя запятнал ГУЛАГ.
И тут их прервал пронзительный детский крик, донесшийся снизу. Уже одетый Александр бегом бросился вниз.
– Мама! Мама!
Старая миссис Брюстер поспешила в его комнату, но лишь сильнее напугала Энтони.
– МАМА! МАМА!
Александр обнял его, но Энтони не был нужен никто, кроме его матери.
Но когда она ворвалась в комнату, он и ее не захотел. Он ударил Татьяну, отвернулся от нее. У него началась истерика. Ей понадобилось больше часа, чтобы успокоить его. В четыре Александр встал, чтобы отправиться на работу, и после той ночи Татьяна и Александр перестали ходить в дом на колесах. Он стоял брошенный на поляне на холме, между деревьями, а они, оба одетые, в тишине, подушкой, или его губами, или его рукой на ее лице, заглушали ее стоны, исполняя танго жизни, танго смерти, танго ГУЛАГа, поскрипывая проклятыми пружинами на двуспальной кровати рядом с беспокойно спящим Энтони.
Они пытались сойтись в течение дня, когда мальчик на них не смотрел. Проблема состояла в том, что он всегда их искал. К концу долгих тоскливых воскресений Александр был молчалив от нетерпения и неудовлетворенности.
Однажды поздним воскресным днем Энтони, как предполагалось, играл в переднем дворике с жуками. Татьяна должна была готовить ужин. Александр, предположительно, должен был читать газету, но на самом деле он сидел под ее пышной юбкой на узком деревянном стуле, стоявшем вплотную к кухонной стене, а она стояла над ним, обхватив ногами его колени. Они тяжело дышали, их ноги подрагивали; Александр поддерживал ее движущееся тело, положив ладони ей на бедра. И в момент пика мучительных ощущений Татьяны в кухню вошел Энтони:
– Мама?
Рот Татьяны открылся в страдальческом «О!». Александр прошептал: «Тсс!» Она сдержала дыхание, не в силах обернуться, переполненная его неподвижностью, твердостью, полнотой внутри ее. Она впилась длинными ногтями в плечи Александра и изо всех сил старалась не закричать, а Энтони стоял за спиной своей матери.
– Энтони, – заговорил Александр почти спокойным голосом, – можешь ты дать нам минутку? Пойди наружу. Мамочка сейчас выйдет.
– Тот мужчина, Ник, он снова у себя во дворе. Он хочет сигарету.
– Мама сейчас придет, малыш. Пойди во двор…
– Мама?
Но Татьяна не могла обернуться, не могла заговорить.
– Выйди, Энтони! – велел Александр.
В общем, Энтони ушел, Татьяна перевела дыхание, Александр увел ее в спальню, запер дверь и довел дело до конца, но что делать в будущем, она не знала.
Вот чего они точно не делали, так это не говорили об этом.
– Хочешь еще немного хлеба, еще вина, Александр? – могла спросить она.
– Да, спасибо, Татьяна, – отвечал он, опустив голову.
– Пап, могу я поплыть с тобой на лодке? – Энтони повернулся к отцу, сидевшему рядом с ним за завтраком.
– Нет, малыш. Для маленьких мальчиков опасно находиться в лодке для ловли лобстеров.
Татьяна всматривалась в них обоих, слушая, впитывая.
– Я не маленький. Я большой. И я буду вести себя хорошо. Обещаю. Я буду помогать.
– Нет, дружок.
Татьяна откашлялась:
– Александр… э-э-э… если и я пойду с вами, то смогу присмотреть за Энтом.
– Джимми никогда прежде не пускал на судно женщин, Таня. У него сердечный приступ случится.
– Да, конечно, ты прав. Энт, хочешь еще овсянки?
Энтони, доедая завтрак, не поднимал головы.
Иногда ветер был удачным, иногда – нет. А если ветра не было вовсе, тралить было трудно, несмотря на героические усилия Джимми поднять парус. Поскольку в лодке их было всего двое, Александр опускал косой треугольный парус, и, пока шлюп качался в Атлантике, они сидели и курили.
Джимми как-то сказал:
– Черт побери, приятель, почему ты всегда носишь рукава до запястий? Ты же помрешь от жары. Закатай рукава. Сними рубашку.
А Александр ответил:
– Джимми, друг, забудь ты о моей рубашке, почему бы тебе не купить новую лодку? Ты бы заработал куда больше денег. Я знаю, это лодка твоего отца, но сделай себе услугу, вложись ты в чертову новую лодку!
– На новую лодку у меня нет денег.
– Возьми ссуду в банке. Они там готовы помогать людям встать на ноги после войны. Возьми кредит на пятнадцать лет. С теми деньгами, что ты сделаешь, ты расплатишься за два года.
Джимми разволновался. И внезапно сказал:
– Давай пополам.
– Что?
– Это будет наша лодка. И мы поделим заработок.
– Джимми, я…
Джимми вскочил, расплескав пиво:
