– Мы в листе ожидания на сиделку, но не можем пока ее получить. Их недостаточно. Они все уезжают. Их мужчины возвращаются, они хотят завести детей, они не желают, чтобы их жены работали.
– Да, – согласился Александр. – И я не хочу, чтобы моя жена работала. В особенности сиделкой.
– Если я не получу сиделку, Бесси говорит, что отправит меня в армейский госпиталь в Бангоре. Говорит, мне там будет лучше.
Александр влил в горло полковника еще порцию так необходимого ему виски.
– Они-то точно будут счастливее, если я окажусь там, – сказал Ник.
– Пока они не выглядят счастливыми.
– Нет-нет. До войны они были отличными.
– А где тебя ранили?
– В Бельгии. Арденнская операция. Чин имеет свои привилегии и всякое такое. Но взорвался снаряд, мои капитан и лейтенант погибли, а я обгорел. Может, все и обошлось бы, но я пролежал на земле четырнадцать часов, прежде чем меня подобрал какой-то взвод. Началось заражение, спасти конечности не удалось.
Еще по глотку, еще сигарета.
Ник сказал:
– Им бы лучше было просто оставить меня в том лесу. Тогда все было бы кончено для меня пятьсот пятьдесят дней назад, пятьсот пятьдесят ночей назад.
Он понемногу успокоился благодаря виски и сигаретам. И пробормотал наконец:
– Она такая хорошая, твоя жена.
– Да.
– Такая свежая, молодая. Так приятно на нее смотреть.
– Да, – ответил Александр, закрывая глаза.
– И она не кричит на тебя.
– Верно. Хотя, полагаю, иногда ей этого хочется.
– Ох, если бы моя Бесси умела так сдерживаться. Она ведь раньше была милой женщиной. А дочка была чудесной девочкой.
Еще глоток, еще сигарета.
– А ты после возвращения замечал, – заговорил Ник, – что женщины многого просто не знают? Не хотят знать. Они не понимают, каково это было. Они видят меня вот таким и думают, что хуже и быть не может. Они не знают. Это пропасть. Ты проходишь через что-то такое, что меняет тебя. Ты видишь то, что невозможно видеть. А потом бредешь как во сне через реальную жизнь, страдая неврозом. Знаешь, когда я думаю о себе, у меня есть ноги. Во сне я постоянно марширую. А когда просыпаюсь, то лежу на полу – упал с кровати. Я теперь сплю на полу, потому что я постоянно скатываюсь во сне. Когда я сам себе снюсь, я держу оружие, я прикрываю батальон. Я в танке, кричу. Я всегда кричу во сне. Туда! В ту сторону! Огонь! Прекратить огонь! Вперед! Вперед! Огонь, огонь. Огонь!
Александр опустил голову, его руки безвольно упали на стол.
– Я просыпаюсь и не понимаю, где я. А Бесси спрашивает: в чем дело? Ты не обращаешь на меня внимания. Ты ничего не сказал о моем новом платье. И в итоге ты живешь с кем-то, кто готовит тебе еду и раздвигает перед тобой ноги, но ты этих людей совсем не знаешь. Ты их не понимаешь, а они не понимают тебя. Вы просто чужаки, оказавшиеся рядом. Во снах после марша, с ногами, я всегда ухожу, бреду куда-то, долго. Я не знаю, где я, но только не здесь, не с ними. С тобой такое бывает?
Александр тихо курил, проглотил еще порцию виски, еще одну.
– Нет, – сказал он наконец. – У нас с женой противоположная проблема. Она держала оружие, она застрелила тех, кто пришел ее убить. Она была в госпиталях, на фронте… Она была в лагере для перемещенных лиц и в концентрационном лагере. Она умирала от голода в замерзшем городе в блокаду. Она потеряла всех, кого любила. – Александр опрокинул в горло полстакана виски, но все равно не удержался от стона. – Она знает, видит и понимает все. Может, теперь чуть меньше, но это моя вина. Я не был уж очень… – Он умолк на полуслове. – Не был откровенен. Наша проблема не в том, что мы не понимаем друг друга. Наша проблема в том, что мы делаем. Мы не можем смотреть друг на друга, не можем просто болтать, не можем прикоснуться друг к другу, не ощутив креста на наших спинах. У нас просто
Неожиданно в их темном углу возникла Татьяна.
– Александр… – зашептала она. – Уже одиннадцать часов. А тебе вставать в четыре.
Он холодно посмотрел на нее.
Она покосилась на Ника, который глянул на нее с понимающим видом.
– Что вы ему рассказывали?
– Мы просто вспоминали. Старые добрые времена, что привели нас сюда.
Александр слегка заплетающимся языком сообщил, что ему и правда пора, встал, опрокинув свой стул, и вышел шатаясь. Татьяна осталась наедине с Ником.
– Он рассказывал мне, что вы были сиделкой.
– Была.
Он умолк.
– Вам что-то нужно? – Она положила руку ему на плечо. – Что именно?
Его влажные глаза умоляли.
– У вас есть морфин?
Татьяна выпрямилась:
– Где болит?
– Болит вся эта чертова колода, что осталась от меня. Найдется достаточно морфина для этого?
– Ник…
– Пожалуйста. Пожалуйста. Столько морфина, чтобы я уже никогда ничего не чувствовал.
– Ник, бога ради…
– Когда что-то станет невыносимым для вашего мужа, он может взять оружие, которое чистит, и просто вышибить себе мозги. Но что делать мне?
Ник не мог прикоснуться к Татьяне, он наклонился в ее сторону.
– Кто вышибет мозги
– Ник, прошу вас! – Ее руки выпрямили его, но он выпил слишком много и все равно кренился.
