В своей комнате в бараке Александр разделся и упал на кровать. Он закурил, взял вторую сигарету и улыбнулся, глядя в потолок.
– Энт, иди сюда, я хочу, чтобы ты сыграл в домино с мамой.
– Нет! Зачем? Я же никогда не выигрываю.
Энтони только что вернулся домой после первого года в Вест-Пойнте. Был июль шестьдесят второго года.
– Ну да, я знаю, – сказал Александр. – Но я хочу понаблюдать за игрой. Ты играешь с мамой, а я буду наблюдать за ней и выяснять, как именно она мошенничает.
– Не слушай отца! Я не жульничаю в домино, Энт! – заявила Татьяна. – Я просто использую все свои жизненные силы. Это другое дело.
– Ты просто подменяешь костяшки, Таня.
– Да, ты подменяешь костяшки, мама.
В домино двадцать восемь костяшек. Семь у Энтони, семь у Татьяны. Четырнадцать лежат в стороне.
Александр наблюдал за ней. Она спокойно села к столу, положила свои костяшки, выбрала новые, что-то напевая, глядя на мужа, на сына. Вскоре все костяшки ушли, кроме тех, что оставались в руке Энтони и у Татьяны. От пяти до семи минут на каждую партию. И каждую выиграла Татьяна.
– Ты это вычислил, па?
– Пока нет, сынок. Продолжайте.
Александр перестал следить за костяшками. Он не наблюдал за тем, что происходит на столе, что и как складывается, даже кто выиграл или проиграл. Он лишь пристально всматривался в спокойное, невозмутимое лицо Татьяны и ее яркие, чистые глаза.
Они играли снова, и снова, и снова.
Энтони пожаловался:
– Па, мы сыграли тринадцать партий, все их я проиграл. Можно остановиться?
– Конечно, ты проиграл, сынок, – медленно произнес Александр. – Да, можно прекратить.
Отпущенный Энтони сбежал в кухню, Александр закурил, а Татьяна спокойно собрала костяшки и сложила в коробку.
Потом она посмотрела на него. Его губы растянулись в усмешке.
– Татьяна Метанова, я прожил с тобой двадцать лет, спал в твоей постели, стал отцом твоих детей… – Он понизил голос до шепота и наклонился к ней. – Таня! – с волнением продолжил он. – Я почти не могу поверить, что мне понадобилось столько времени, чтобы догадаться. Но… ты считаешь костяшки!
– Что?
– Ты считаешь эти чертовы костяшки!
– Не понимаю, о чем ты, – равнодушно ответила она.
– Когда вся кучка кончается, ты знаешь, что на руках у Энтони! И к концу игры ты знаешь ход противника еще до того, как он сам сообразит!
– Шура…
Он схватил ее, посадил к себе на колени, поцеловал:
– Ох, ну ты и хороша! Чудо как хороша!
– Послушай, Александр, – спокойно откликнулась Татьяна, – я просто не понимаю, о чем ты говоришь.
Он засмеялся от всей души. Отпустив ее, он подошел к застекленному шкафу и достал колоду карт. Поискав, нашел еще две колоды.
– Угадай, куда мы с тобой поедем в следующем месяце, на двадцатую годовщину нашей свадьбы, моя маленькая счетчица домино, – сказал он, садясь к столу и тасуя карты, не выпуская при этом изо рта сигарету.
– Э-э-э… в Большой каньон?
– Через Лас-Вегас, детка.
И теперь здесь, в Контуме, среди хаоса и несчастий, не зная, жив ли его сын и можно ли его хотя бы спасти, Александр нашел тонкую ниточку утешения в огромном лоскутном одеяле боли.
Александру экспресс-почтой пришла какая-то посылка. Он удивился; он пробыл в этой стране едва две недели; кто мог уже что-то ему прислать и почему? Когда Александр пришел в почтовый барак, он увидел длинный, тяжелый ящик. Это из дома. Элкинс и Мерсер были удивлены не меньше Александра, когда попробовали поднять посылку.
– Аккуратно упаковано, – заметил Мерсер. – Что там внутри, кирпичи?
Им пришлось открыть это прямо на улице, в пыли перед почтой. Ящик был слишком тяжел, чтобы его тащить. Внутри он прежде всего нашел длинное письмо от Татьяны, начинавшееся словами: «О мой муж, отец маленьких мальчиков, один из твоих сыновей сошел с ума…»
В ящике лежали шестнадцать бамбуковых копий, каждое пяти футов длиной, с резьбой на гладкой поверхности, заточенные на обоих концах как иглы, чтобы их было легче вонзать во что угодно. В письме, привязанном к ним, написанном печатными буквами, говорилось: «Милый папа, тебе это понадобится. Втыкай их в землю под углом в 45 градусов. Еще мама говорит, берегись медведей. Твой сын Гарри».
– Твой сынок это сделал? – недоуменно спросил Мерсер.
– Можешь ты в такое поверить?
– А твоя жена отправила это экспресс-почтой? – спросил Элкинс. – И правда, не могу поверить. Должно быть, она заложила дом, чтобы оплатить такое. Не знаю, кто из них более сумасшедший – сын, который творит такое, или жена, которая это отправляет.
– Сколько лет мальчику? – спросил Мерсер.
– На Новый год будет десять. – Гарри родился в первый день нового десятилетия.
Мерсер и Элкинс присвистнули, таращась в ящик.
– Десять. Ну, это кое-что. Они же почти идеальны, – сказал Элкинс.
– Они просто идеальны! Какого черта ты говоришь «почти»?
