– Когда я был в Святокресте, – сказал папа, – тоже было воскресенье, а к вечеру я прогулялся вдоль Вислы, она протекает по окраине города. Она не такая широкая, как Нева, но голубая и спокойная, и мост к городу тоже покрашен в голубой цвет. Там по мосту гуляли семьи и парочки, в белых шляпах, ели мороженое и арбузы, и дети смеялись, а под мостом какой-то молодой человек катал на лодке свою юную подругу.
– Видишь, Таня, – сказал Паша, – есть культуры, где считается приемлемым, даже желаемым, чтобы на веслах сидели мужчины.
Она толкнула его локтем.
Папа продолжил:
– Тот юноша опустил весла, и они просто качались на волнах. На ней было белое платье и широкополая шляпа. А в руках она держала букет белых люпинов. Солнце отражалось в воде… Я стоял на мосту и долго наблюдал за ними. – Он вздохнул. – Я чувствовал себя счастливым просто потому, что живу. Мне бы хотелось, чтобы ты увидела все это, милая Таня.
– А тебе не хочется, чтобы милая я тоже это увидела, папа? – спросила Даша.
– А как насчет меня, Георгий? Тебе не хочется, чтобы твоя дорогая жена увидела все это, пока в белой шляпе ела мороженое? – сказала мама.
Где-то неподалеку раздалось пение, тенор разлился над дорожками сквера, эхом отдаваясь от радужной воды.
Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная.
Ты у меня одна заветная;
Другой не будет никогда…
Твоих лучей небесной силою
Вся жизнь моя озарена.
Умру ли я – ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда!
Сидя между отцом и Пашей, четырнадцатилетняя Татьяна облизывала свое мороженое на скамье напротив Медного всадника и, как наяву, видела эту картину: светлый день, оштукатуренные дома, белую широкополую шляпу, молодого человека с веслами в руках, улыбку на его лице, когда он катал свою возлюбленную под голубым мостом, ведущим к маленькому безмятежному городку в Польше, городку под названием Святокрест; она видела душой, ощущала душой божественность жизни, божественность любви…
В новом тысячелетии, в воскресенье, Татьяна сидела на скамье в центре безупречного, с пальмами, полного арт-галерей Скотсдейла – мультикультурного, но все же истинно американского. Они с Александром приехали за покупками, пообедали, зашли в книжный магазин, в антикварную лавку, в магазин тканей, в магазин домашней техники и DVD. Было уже около половины четвертого. На Татьяне была белая шляпа и вообще все белое, защищавшее ее от загара, но, по правде говоря, она любила солнце. Да, она потела и задыхалась, но ей было все равно. Она сидела на скамье и думала, что если останется здесь еще на минуту, то просто сварится. Неподходящий был час для прогулок, слишком жарко, и никаких запахов не чувствовалось, кроме запаха жара. Но ей было плевать. Александр, не так сильно любивший жару, ушел, чтобы купить питье.
Татьяна сидела под пальмами и ела мороженое. Лето, июнь, завтра у нее день рождения. И она напевала себе под нос нежную русскую песню из далекого прошлого.
Она моргнула и отвела взгляд от мороженого.
На другой стороне улицы стоял улыбающийся Александр.
Подошел местный автобус на Финикс, закрыл от него Татьяну.
Он посмотрел в одну сторону, в другую.
Это был тот самый момент в Ленинграде, на пустой улице, когда его жизнь могла стать другой – когда сам Александр мог стать другим. Он стоял там – молодой офицер Красной армии, когда все его дни были отмечены отсутствием будущего, когда он не сдерживал своих желаний, – он был в патруле в тот самый день, когда для России началась война. На его плече висела винтовка, он игриво смотрел на нее, евшую мороженое, такую солнечную, светловолосую, цветущую, ошеломительную. Он смотрел на нее, и перед ним лежала непонятная теперь жизнь, и он просто думал…
Пойти за ней? Сесть следом за ней в автобус? Абсолютное безумие.
Он обошел автобус; других мыслей у него не было. Он медленно подошел к скамье, на которой она сидела. Остановился перед Татьяной, а она подняла серьезный взгляд, чтобы посмотреть на него, – все поднимала и поднимала, потому что он был высок.
Ее волосы седели. Александр моргнул. Они снова стали длинными и светлыми. Морщины исчезли с ее лица. Зеленые глаза сверкнули, веснушки умножились, красные сандалии появились на скрещенных ногах, бретелька белого платья соскользнула с плеча. Улыбаясь, он сказал:
– Татьяна, у тебя мороженое тает, как всегда.
Он протянул руку, вытер ее губы и поправил бретельку.
– Мне до ужаса жарко, – сказал он, садясь рядом с ней, открывая колу и закуривая. – Поверить не могу, что я согласился, нет, что
Татьяна повернулась к нему, посмотрела на него и улыбнулась.
– А знаешь, что означает для русских счастливый конец? – спросила она. – Это когда герой в конце истории узнает наконец причину своих страданий.
Глотнув еще колы, Александр сказал:
– Твои шутки становятся несмешными. – Он подтолкнул ее ногой.
