Ведь были возведены всего-навсего стены, вставлены окна и двери — «каракошка» по-деревенски, ну и сверху поставлена жестяная крыша, которая адски нагревалась на солнце. Поэтому с течением времени возникла необходимость в ремонте: семья требовала унитаз и ванну. Папа тянул время, отнекивался и отмалчивался, но родня наседала.
И вот однажды в нашем новом деревенском доме сделался ремонт.
«Однажды» тут просто для зачина, потому что у нас в в семье слово «ремонт» сакральное и мистическое, мы жили в нем, как люди живут на тверди, рыбы в воде, а птицы в небе, много лет. Но об этом позже или вообще в другой раз.
Так вот — надо было положить метлах[26] и облепить плиткой ванную.
Привезли мастеров-имеретинцев, которые должны были как раз класть метлах на веранде — для плитки предполагалось найти кого-то получше. Ночевали они у нас, как обычно.
Для папы снова наступили блаженные времена: каждый вечер за ужином он пил вместе с мастерами, пел народные песни и арию «Смейся, паяц!», не хотел их отпускать — ему было весело чувствовать себя Цезарем.
Конечно, они тянули как могли — работали в том же темпе, как японцы молятся.
Когда метлах был необратимо закончен — ведь у всего есть конец, папа великодушно предложил мастерам заодно налепить плитку.
Они радостно согласились.
Плитка была чешская, розовая, двух разных оттенков, досталась нам чудом, ее надо было беречь и класть не дыша. Она требовала некоторого художественного вкуса: как минимум, человек, кладущий плитку, должен был увидеть то, что они — две разные. А уж потом сощурить глаз и прикинуть — ага, а может, половину сюда, половину туда?
Или в шахматном порядке? Или квадраты какие на стене выложить?
Мастера были — мало того, что бесконечно далеки от искусства, они еще и пребывали в состоянии постоянного пост-Бахуса.
Когда ванная была закончена, мама вышла оттуда бледная.
Я в свои одиннадцать и то бы ровнее налепила, не говоря уже о красоте и гармонии.
Я очень хорошо могу описать интерьер, потому что он до сих пор с нами и переделать его было никак нельзя, хотя единственный здравомыслящий человек в семье, муж старшей сестры, приехал, взревел и устроил им всем утро на плацу, но потом сказал — да хоть шеи себе сверните! — папа смутился, быстренько заплатил мастерам и отправил вон, потому что трудно быть Цезарем, когда ты такой нестрашный.
— Да что вы заладили! — оскорбился папа в конце концов, на пиликанья женской части семьи. — Мы вон в детстве вообще в мандаринах нужду справляли, и ничего — выросли! Ванная им не та, тоже мне…
Схватил топор и ушел колоть дрова.
Тунговое дерево, стоящее в самом углу нижнего огорода, разрослось вширь, распластав гладкие толстые ветви почти параллельно земле. Большие матовые листья с прожилками были составлены в плотную крону, дающую цельную тень, нижние ветки давно обрубили в сучки, по которым так легко было забираться наверх, в мою квартирку. Но это если с пустыми руками, а мне надо втащить с собой стопку журналов и фрукты.
За оградой — аккуратно причесанные великанским гребнем чайные ряды, в точности повторяющие все мягкие изгибы холмов. С моей высоты видна сельская дорога, серебристо-голубые эвкалипты и зеленая дымка мандариновых садов.
По этой картинке местами натыканы дома — со смешными железяками на жестяных крышах. Особо модные водосточные желоба украшены голубями.
Наш дом пока недостроен, со своими неоштукатуренными стенами выглядит как затесавшийся в компанию важных господ неотесанный чурбан, бабушка ворчит:
— Что за манера — делать все такое: уа-ха-ха!
И руками показывает что-то несуразно большое.
— Сделал бы человеческий домик на четыре спальни, раз-два и готово, покрасил, обставил — легко! Нет, надо беспокоиться — что люди скажут. Они все равно что-то скажут!
Бабушка разговаривает со мной снизу — она опять что-то делает нескончаемое огородное, я разлеглась в своем тунговом убежище и чищу очередной персик. Это особенные персики — внутри ярко-желтые, сочные, половинки отделяются от багровой колючей косточки сами собой, а шкурка отслаивается, как обгоревшая на солнце кожа, легче легкого, сворачиваясь в красно-желтые лохмотья.
Остановиться невозможно — два персиковых дерева, выращенных мамой, дали плоды первый раз, да так щедро, что ветки приходится подпирать.
— Ешь, ешь, только что сорваны, совсем другой вкус, живые витамины, — одобрительно бухтит бабушка, тюкая мотыгой.
По пальцам течет густой сок, капает на раскрытый журнал «Наука и жизнь» — ах, карандаш забыла, я же «Кроссворд с фрагментами» хотела заполнить.
Ветерок холодит вымазанное лицо.
— Ты что, не помнишь, как папа дом строил? Вечером посидят, выпьют, споют, нарисуют комнату, утром — заливают фундамент!
Мы хохочем.
— А что ты там посадила?
— Каштан. — Бабушка присаживается на пенек и вытирает раскрасневшееся лицо. — Это не сейчас, а весной, надо же его окопать. Хорошее дерево, я люблю.
Каштанчик посреди взрослых яблонь и груш смотрится ребенком.
— Надо бы мне и на своем участке поработать, — задумчиво говорит бабушка. — Поедешь со мной?
