Навеяли. Счищая интеллектуальные нагноения и высвобождая душу от тяжких грехов, частью по недомыслию благоприобретенных, частью по малодушию, не избегнем мы и того, чтобы небезумно взглянуть на этих самых безумцев – от Кампанеллы и Мора до Вольтера и Руссо, от Фурье и Сен-Симона до уважаемой незнамо за что академика Заславской, от Марата, убитого внучкой Корнеля, до Хрущева, убившего личные подворья – основу семьи, продуктового достатка, сохранения трудовых традиций государственной стабильности. Тех же, кто готов с копьем отстаивать имидж демократа, создаваемый нынче Никите Сергеевичу, хочется, отослать к примечательной книге: «Список запрещенных книг» издания 1961 года. Там порядка восьми тысяч названий только в томе общественно-политической литературы. В основном архивные материалы, мемуары, в том числе автобиография Дзержинского, работы троцкистов и о троцкистах. После такой «демократической» акции можно писать историю России XX века заново: мол, эхма! революция продолжается! И приступили к делу известные всемирно «историки», «драматурги», «очевидцы» и т. п.
Но чему удивляться, если это лишь продолжение традиций лжи, установившихся много ранее? Все, что давало и составляло славу России, все, что способствовало ее процветанию, беспощадно клеймилось или в лучшем случае замалчивалось задолго до XX века. Идеологизация атеизмом (читай, антихристианством) делала совершенно непонятными, нелогичными, многие факты русской истории. Стержень – православие – подтачивался насильственно, и, хоть и не был подточен, не мог и не может быть подточен, – целенаправленные действия либералов-демократов привели к тому, к чему привели. Мы добрых граждан позабавим, и у позорного столпа…» – и это – молодой Пушкин. Уже отсюда один шаг до всемирно (конечно, всемирно!) известной, и талантливо написанной карикатуры Гюго на католического священника (Клод Фролло в «Соборе Парижской богоматери»), и еще шаг – до уморительного чудища Ильфа и Петрова (отец Федор в «Двенадцати стульях»). Становится совершенно непонятным, что, собственно, сплачивало русских на Куликовом поле или в Смутное время, когда «эти варвары» вышли из разора и безвластия избранием русского царя (кстати, настолько демократическим путем, что он ныне непредставим для нас)? Или во время нашествия «двунадесяти языков»? Ведь тогда кумир петербургских салонов, Бонапарт, был предан анафеме в каждом малочисленном сельском приходе, и нашествие его воспринималось чуть ли не как ритуальное, на сатанинские деньги организованное и с сатанинской целью – надругаться над Москвою, оплотом православия.
Особо досталось русским царям. Чем больше пользы принес России – тем глумливей, тем злобнее ругань «историков» (Александр III, Павел I).
Чем меньше – тем мягче, «диалектичность» откуда-то вдруг проявляется, а то и вообще пиетет. Петр, строивший флот в степях воронежских, одолевший Карла всего за 21 год, отправивший в опалу победителя сражений при Лесной и Полтаве – графа Шереметьева, наводнивший страну сиротами и калеками («ах, строительство Петербурга!»), беспощадно давивший народные восстания («царь-антихрист» в одном из новгородских храмов изображен во образе дьявола в Преображенском мундире), упразднивший патриаршество и переливший колокола в пушки, пьяница, развратник, глубоко больной человек, причем неуверенный в себе, заковавший делопроизводство в России в импортные оковы, – в общем, детище Лефорта-Лейбница, – он, конечно, Великий… А с каким омерзением глядели русские люди даже в начале XX века на злобные и зловещие карикатуры на своего царствующего Государя? – миллионы и миллионы русского православного люда. Где те карикатуры? – в солидных фолиантах, во всех учебниках. Где те миллионы? – в могиле. Но мы коснулись безумцев…
Говорить о каждом в отдельности не место и – скучновато, – кургузая философия разрушения души и «тела» – государств монархических, то есть тех, где из поколения в поколение, «по династии» передаются, накапливаясь, не теряясь, знания о тайнах власти, секреты успехов и противодействий козням – довольно однообразна и окрашивалась лишь пышной терминологией, соответствующей данному месту и времени.
Остановимся на наиболее ярком ее проявлении, двухсотлетие которого пышно отмечалось в Париже, причем при участии загадочно-неназванных советских артистов.
Предваряя свой «1920», В. В. Шульгин писал: «… о Русской революции будет написано столько же лжи, сколько о французской. Из этой лжи вытечет опять какая-то новая беда. Для нас это ясно. Мы, современники Русской революции (начавшейся в 1917 году), прекрасно знаем, какую роль в этом несчастье сыграло лживое изображение революции Французской…» Шульгин не поясняет эту ложь, для него она очевидна. Но по сей день она по большей части остается неназванной, что само по себе примечательно. Ни при каких переменах!..
