— Господи, Господи!..
— Чего изволите-с? — спросил, оборачиваясь к нему, Степан.
Поглядел Данила Степаныч на его дурковатое лицо и махнул рукой.
Березовой рощей шла дорога. Широкие кусты орешника протягивали над головой ярко-зеленые в солнце зонты с темнеющими гроздочками новых орехов, шуркали по Степанову картузу, брызгали не скатившимся с утра дождем. В глухой стороне, влево, куковала кукушка, чистым, точно омытым в дожде, голоском. Послушал, и стало еще тоскливей. И пока ехали березовой рощей, без устали куковала кукушка.
Спустились на луговину, к речке. Здесь она выбегала из-под ключевских обрывов и текла на свободе петлями и завертками, вся извертелась, как вольная девчонка. Трава была здесь высокая и густая, и всегда много было здесь по мелким кусточкам крупных голубых колокольчиков, а в осочке прятались незабудки. Солнечно было здесь, парило с сырого лужка, и носились стрекозы. Знакомое место. А как разрослись ольхи! А раньше было совсем голое место.
Возле дороги, под ольхой, осыпанной, как охрой, желтыми крупками плесени, сидел старик, лежали на холщовой суме корочки, и стояла в травке ржавая кружка с водой. Старик макал в нее хлеб. Данила Степаныч тронул Степана палкой.
— Погоди-ка… Отколе, дедушка?
Старик приложил ладонь с зажатой в пальцах поблескивающей корочкой, всматривался против солнца. Увидал большого коня, богатую пролетку и важного старика в белом картузе. Заклаиялся.
— Тебя спрашивают! — окликнул Степан. — Откудова ты?
— Корми-лец… батюшка… спаси Христос…
Данила Степаныч достал большой кошелек, вынул пятак.
— Принимай милостыню! — опять закричал Степан. — Дозвольте, я кину…
— Не найдет… Прими, дедушка.
Старик понял. Потянулся за вырезанной винтом по коре палочкой, перевалился на четвереньки и показал две дерюжные заплаты на синих пестрядинных штанах и сухонькие, в онучах, ноги; стал на одно колено, покачался, отыскивая палочкой упора, и с трудом поднялся. Шел, покачиваясь, к пролетке, открыв темный рот, заранее вытягивая руку, — торопился.
— Да откудова ты… слабый-то такой, а ходишь… Дома тебе сидеть надо.
— Кормилец-батюшка… спаси Христос… — сипел старик пустым ртом, принимая пятак в пригоршню.
— Не слышит, а деньгу любит, — сказал Степан. — Спрашивают тебя, ты откедова? — крикнул он к самому уху, нагибаясь с козел.
— А-а… А с Мань-кова…
— А чей с Манькова-то? — спрашивал Данила Степаныч и кричал на ухо Степан.
Старик поглядел на Данилу Степаныча, на коня, на свою палочку и повторил:
— С Мань-кова…
— Ступай! — сказал Данила Степаныч работнику.
— Вовсе он оглупел! — сказал, оборачиваясь, Степан. — А вот тоже они, такие… ходят-ходят, а потом большие капиталы после их находят…
«В чем душа, — думал Данила Степаныч. — Как-нибудь так и помрет на дороге… Привалится под кустик и отойдет».
И вспомнилось, сколько их ходит к Арише, а она каждому выносит ломоть хлеба. А в городе и просить не дозволяют.
«Нехорошо. Для таких должны быть богадельни, чтобы хоть умирать было где. В каждой деревне бы такие дома, что ли бы, надо…»
Вспомнил, что сказал ему на прощанье Сысой, и подивился: сказал ему милостыню творить, а этот и тут как тут. Как знамение указал. И стал думать, что жить ему немного остается, недолго потянет и Ариша. А его дом останется. Пусть такие живут, — сын жить все равно не будет уж — не крестьянин, а потомственный почетный гражданин.
Ехал и смотрел, как тихо и сумрачно в еловом леске. И птиц не слышно. Пахло смолой и сухой иглой, красно было под елками от нее, мягко и глухо. Темно в глубине. Позади, в скиту, звонили в небольшой колокол к трапезе.
«…А в Москве-то теперь жарища, пыль, стук…»
И радостно вздохнул: отбегался он, отстроился.
