– Ну, все… плакал полтинник…
– Какое там, смотри – он стольник ей хочет сунуть, козел…
– Припухли за флажками-то, на воле – героизьм! Я всегда говорил, что эти «микроинъекции зла» – одна видимость…
Дима ответил какой-то шуткой, в которую Букер не въехал.
– Да нет, я серьезно… Чего по чайной ложке-то? Вот тебе результат… Какая-то тетеря завизжала, и все лапки подняли.
– Если больше, можно дозняк схватить. Злобный. Как ты вот. Подсел, теперь у тебя ломки…
– Ну да, так бы и разорвал. Пусть старший прикажет…
Возле колодца военрук и Миша наперебой совали бабе под нос ведро, полное студеной воды. От избы уже спешил неприглядный Гоша.
Дойти ему не дали: баба, зажав в кулаке целых полторы сотни, махнула, и Гоша, вооруженный косой, немного постоял, чтобы удостовериться в общей гармонии.
Миша прошипел беззвучное ругательство и сплюнул. Он взял Игоря Геннадьевича под руку и отвел в сторону. Скауты стали свидетелями унизительной сцены: разъяренный Миша выговаривал военруку, а тот задыхался, прижимал к груди руки и, наконец, перешел на визг и свист, которые стали слышны всем:
– Вы не понимаете, вы молоды! А я иначе не могу, я так воспитан, я такой человек! У меня принсипы!..
– Как я в глаза им буду смотреть?! – не слушал его Миша.
Леша принял общее командование.
– Привал! – распорядился он. – Разойтись, заняться личными делами. Далеко не расползаться!
Отряды облегченно распались. Кто-то помчался в кусты; другие, сдирая ненужные сумки, улеглись на траву. Дима и Леша мрачно оглядывали усталое стадо, а Миша продолжал наступать на Игоря Геннадьевича, трусливое козлячество которого в мгновение ока лишило игру боевого духа.
– Спорим, что дальше не пойдем? – перед Букером отважно возникла рука Паука.
Паук был парией, а Букер не терпел панибратства изгоев и сразу же пресек попытку контакта.
– Знаешь, что бывает после таких шрамов? – спросил он, бесцеремонно тыча пальцем в рот несостоявшегося спорщика.
– Ну, что? – с деланным равнодушием ответил тот и стал игриво разглядывать небо, как будто приглашал Букера обратить назревающее оскорбление в шутку, товарищескую условность, общий секрет.
– Роза-паук, – беспощадно ответил Букер, зажал шрам двумя пальцами и слегка потянул. – Вот прямо тут. На таких губах рано или поздно расцветает ядовитая роза-паук.
Он говорил очень серьезно и веско – так, что Паук почти поверил.
Видя это, Малый Букер медленно перекрестился:
– Вот те крест, клянусь, что не вру. Мне врачиха говорила, спроси у нее сам.
Паук чуть не плакал. Его не радовало даже то, что он оказался прав: «Зарница» закончилась, толком не начавшись. Скауты объясняли это вмешательством местной жительницы, равно как и последующим унижением предводителей. Но кое-кто видел причину в неожиданном дефолте и утверждал, что у вожатых были какие-то свои виды на деньги военрука.
Тот продолжал препираться с Мишей, и старший вожатый одерживал верх.
Глазеть на позор сбежались все: коровы, сельский люд, что себе на уме, собаки и кошки; слетелись вороны, сороки и галки, собрались кучевые и перистые облака, из-за которых украдкой подглядывало насмешливое солнце, и даже прозрачный лунный блин задержался посмотреть.
– Давайте пойдем на стрельбище, – робко предложил уничтоженный Игорь Геннадьевич.
Мир вокруг него презрительно стрекотал, зудел и глумился, живя своей жизнью.
– Шабаш, – зло отмахнулся Миша. – Смысл? Какой теперь смысл куда-то идти? Об вас ноги вытерли, а вы планы строите.
И он мрачно скомандовал построение.
– Звезды не с нами, ребята, – объявил он отрядам. Букер тут же подумал о деревянных созвездиях. – Следопыт должен держать нос по ветру и быть внимательным к знакам. Поход отменяется. Каждому, как вернемся, два часа личного времени. И всем отрядам – по красной шашке за достижения.
– Ребята, равняйсь! – подсунулся Игорь Геннадьевич.
Никто его не послушал, раздались смешки.
– Да, недоработал Базаров с Павлом Петровичем, – процедил Дима.
– Что? Что, господин вожатый? – встрепенулись Дьяволы, которые обожали своего руководителя.
– Вы, ребята, про это еще не читали. Завидую, будете долго смеяться.
Все были очень довольны, что не успели уйти далеко; унизительное возвращение происходило в угрюмом молчании. Напыщенно перелаивались невидимые собаки. Горн заткнулся, барабан насупился; толстый Катыш-Латыш и Букер, шагавшие в хвосте, тихо беседовали.
– Мишка ни фига не боится, – и Катыш-Латыш качал головой. – Полкан-то много старше!
– Мишка начальницу дрючит, – возражал Малый Букер. – И вообще он крутой. Он же лысый, ты знаешь?
– Кто лысый? Мишка? – поразился Катыш-Латыш. – Где же он лысый, вон сколько волос!
– Ему пересадили, я слышал, как Леха с Димкой трепались. А так он лысый. Он у Второго Реактора был, понял?
– Понял, – уважительно пробормотал Катыш-Латыш. – Тогда-то все ясно. Если у Реактора, то этого полкана он может…может…
– И вообще, – добавил Букер, – что с того, что полкан его старше? Мишка-то уж всяко был под мнемой. Ему теперь чем старше, тем лучше.
Малый Букер механически повторял чужие сплетни, не понимая странных преимуществ юного возраста.
