– Даже концерт будет? – фальшиво изумился Букер, провожая взглядом маломерка-Кентавра, разъезжавшего на трофейном ишаке. Ишак был даром внутренних войск, и его вывели из стойла специально к празднику. Встревоженный родитель Кентавра семенил рядом, беспокоясь, как бы наследник не свалился и не ударился лбом.
– Угу, – сын плюхнулся под куст и требовательно уставился на авоську.
– И что же – ты тоже участвуешь?
– Угу.
Большой Букер принялся разворачивать пакеты.
– Кого-нибудь играешь, наверно, да?
– Это пока секрет, наберись терпения, – Малый Букер ответил гордо, и отцу, которого не очень интересовал концерт, сделалось стыдно.
Малый Букер перемалывал пищу, словно его не кормили месяц.
– Диск привез? – спросил он с набитым ртом.
Отец неожиданно покраснел.
– Нет, что ты, – сказал он, помедлив. – Диск уже здесь. Все диски заказали заранее. Будет торжественная церемония… наверное, вас всех построят, а мы под музыку возьмем наши записи, каждый свою, и передадим вам…
Малый Букер зажевал еще отчаяннее. Он хорохорился, хотя на самом деле волновался не меньше отца, но тот ничего не понял и внутренне поразился бесчувственной молодости. Большой Букер вдруг ощутил, что выходит из плоти и будто из зазеркалья взирает на поляну, заполненную праздничными парочками. У него заложило уши. Такое с ним бывало и прежде – инстинктивная отстраненность, спасавшая в минуты, когда он без видимых усилий проникал в самую суть окружающего: например, в детские крики во дворе, которые милы в роли фона, но стоит вникнуть в их содержание, пусть и вполне невинное, как начинаешь раздражаться и в досаде берешься за какое-нибудь пустое дело. «Спокойно, – сказал себе Большой Букер. – Ничего страшного: меня же сюда послали как высокую монаду, самосознаваться в материи, вот я и самосознаюсь, но я не хочу сознаваться для них, для высочайших направителей – шиш вам, посыльщики, кушайте что попроще, не будет вам сложных размышлений. Но эта умышленная простота… мне что-то не легче от нее».
– Банан дай, – попросил сын.
Букер встряхнул головой и ослепительно осклабился, словно очистившись от скверны:
– Вырос ты, сынку! – сказал он и перочинным ножом отрезал половинку банана. – Давно ли ты…
– Папа! – раздраженно воскликнул Малый Букер, который терпеть не мог сантиментов. Но отца уже было не остановить:
– Помнишь, как ты спрашивал? Откуда, вопрошаешь, я взялся? И не просто так, по-детски, вопрошаешь, а с вопросительным и восклицательным знаком!
– Не помню, – огрызнулся сын. – Но скоро вспомню, если помнишь ты.
Большой Букер замолчал и отвернулся, как бы разыскивая что-то в авоське. Сердце Малого Букера сжалось от сосущего предчувствия; в нем было поровну триумфа и трепета. Он нахамил – неважно, что от страха и неловкости, и грозный Ботинок, ныне шелковый и кроткий, проглотил сказанное. Может быть, так будет всегда?
Большой Букер смазал себя по щеке:
– Комарье чертово, – его голос снова обрел неестественную бодрость. – Ты наелся? Пойдем, походим где-нибудь, а то меня совсем закусали.
– Пошли на спортплощадку, – согласился Малый Букер. – Нам уже пора.
– Десять минут прошло! – удивился отец.
– Ну и что? Сам же предложил.
– Да, да, – торопливо сказал тот и начал прибираться, распихивая мусор по карманам и сумкам.
Они пошли по тропинке, которая круто забирала вверх и выводила к песчаной проплешине, где несколько дней назад приключилась неумелая поножовщина.
– Пап, а мнема – это не страшно?
Еще до отъезда в «Бригантину» Букер измучил родителей этим вопросом – как только узнал, что щедрая и заботливая пивоваренная компания предусмотрела такую услугу без отрыва и на местах, объединяя государственное дело с приятностями досуга. И старший Букер – как и тогда, с бесконечным терпением – ответил ему:
– Что ты, не бойся! Мнема – победа над временем…
»…Только не про время, ради Бога!» – всполошился сын и едва не сказал это вслух, но отец, опережая протест, завел иную волынку:
– Происходящее невероятно. Но все невероятно! Невероятно, чтобы мы, делая очередной шаг, поставили ногу именно на этот, и никакой другой, участок земли. Вероятность этого попрания ничтожна. Но после
Малый Букер наподдал еловую шишку. То, что он испытывал, называлось амбивалентностью, о чем он по малости лет, конечно, не знал. Но это не мешало ему сознавать противоречивость почтения и злости, боровшихся в нем и попеременно одерживавших верх. И неприязнь к заумному, недоступному Ботинку победила.
– А тебе не страшно? – перебил он Большого Букера.
Отец побледнел. Он сразу перестал говорить и начал быстрее карабкаться через серые жилы прожаренных сосен.
Малый Букер не отважился повторить вопрос, понимая, что сказанного достаточно.
Они миновали поляну, прошли через следующую, густо поросшую травой и заставленную вонючими клетками с кроликами.
– Богатое у вас хозяйство, – заметил, наконец, Большой Букер как ни в чем не бывало.
– Паук их однажды взял и выпустил, – рассказал сын. – Знаешь, что ему было? Позорный столб.
