Лето ночи полностью

Мать нахмурилась, и ее пальцы забегали, как бывало всегда, когда она испытывала замешательство. Харлен подумал, что ярко-красные ногти делают их похожими на окровавленные обрубки, и эта мысль почему-то вызвала у него улыбку.

Кто? – снова спросил он. – О’Рурк? Стюарт? Дейзин-гер? Грумбахер?

Мать слегка вздохнула.

– Я не помню имен твоих милых друзей, Джимми, но они звонили, и не раз. Во всяком случае, их матери. Они все были очень обеспокоены. И особенно эта милая леди, которая работает в торговом центре.

– Миссис О’Рурк. А сам Майк или кто-нибудь другой не приходил?

Она сложила его больничную пижаму и сунула ее под мышку, будто отнести ее в стирку было сейчас наиважнейшим делом. Можно подумать, до больницы его грязные пижамы и белье не валялись здесь на полу целыми неделями.

– Я уверена, что они приходили, дорогой, но я была… ну, естественно, занята. Чуть не целые дни проводила в больнице… Дай другие дела…

Харлен попытался перевернуться на другой бок. Гипс мешал, словно неудобный нарост на левой руке, тяжелый и неподвижный. Кодеин наконец подействовал: тело стало легким и унеслось в безбрежное пространство. Хорошо бы мать оставила в его комнате весь флакон – тогда он сам решит, когда и сколько таблеток принимать. Докторам безразлично, как ты себя чувствуешь. Их не колышет, если ты просыпаешься среди ночи от ужаса и такой боли, что чуть не писаешь кипятком. Даже всем этим хорошо пахнущим нянечкам ты на самом деле до фонаря. Да, конечно, они приходят, если ты звонишь, но потом, когда их дежурство кончается, бросают тебя и, шаркая тапочками по кафельному полу, отправляются домой, чтобы там ублажать – а может быть, пилить – какого-нибудь несчастного парня.

Мать наклонилась поцеловать его. В нос Харлену ударил запах одеколона «этого типа» и сигарет, и его чуть не вырвало. Он резко отвернулся.

– А теперь поспи, дорогой.

Она, как в детстве, подоткнула вокруг него одеяло, старательно минуя гипсовую повязку, – получилось нечто вроде драпировки под рождественской елкой.

Боль окончательно отступила, и Харлен медленно уносился вдаль на волнах внезапного облегчения, впадая в оцепенение, но чувствуя себя при этом более живым, чем всю предыдущую неделю.

Еще не стемнело. В дневное время Харлен засыпал без опаски… Это чертовой темноты он боялся. Нужно немного подремать, прежде чем он заступит на свою еженощную вахту. Чтобы быть в полной боевой готовности, если это придет.»

А что может прийти?

Действие лекарства каким-то образом освободило его разум, как будто барьеры, заслоняющие то, что произошло, – то, что он видел, – готовы были пасть. Занавес мог подняться в любой момент.

Джим попытался перевернуться на другой бок, но наткнулся на гипс и судорожно застонал, чувствуя, как боль, словно маленькая, но упорная собачонка, тянет его за рукав. Нет, он не позволит барьерам пасть и занавесу подняться. Чем бы ни было то, что будит его каждую ночь, заставляя потеть от страха и задыхаться, он не хочет, чтобы оно возвращалось.

К дьяволу этих долбаных О’Рурка, Стюарта, Дейзингера и всех остальных! Хрен с ними со всеми! Разве это друзья? Кому они нужны? Харлен ненавидел этот долбаный город с его толстыми долбаными жителями и их долбаными идиотами-детками.

И долбаную школу тоже.

Джим Харлен окунулся в непрочное забытье. Серно-желтый свет уступил место красному, на обоях заиграли багровые тени… На город опускалась темнота. За окном уже слышались раскаты грома. Надвигалась буря.

Вскоре после захода солнца, сидя на перилах веранды своего дома в нескольких кварталах к востоку по Депо-стрит, Дейл и Лоренс глазели на сверкающие в почерневшем небе молнии. Родители удобно устроились рядом, на плетеных стульях. При каждой вспышке молнии они отчетливо видели плененный могучими вязами силуэт Старой центральной – ее кирпичные стены окрашивались в синий цвет. Ветер, обычно предшествующий грозе, еще не поднялся, и воздух оставался неподвижным.

Как-то совсем не похоже на начинающийся ураган, – заметил отец Дейла.

Мать пригубила стакан с лимонадом и ничего не ответила. Дышать было трудно, воздух казался тяжелым и вязким. Миссис Стюарт невольно вздрагивала каждый раз, когда яркая молния озаряла призрачным светом здание школы, игровую площадку перед ней и Вторую авеню, протянувшуюся на юг до Хард-роуд.

Дейл сидел, завороженный вспышками в небе и тем странным оттенком, которые они придавали траве, дому, деревьям, асфальту улиц. Было похоже на то, как черно-белое изображение на экране телевизора вдруг на короткое время становится цветным.

Молнии бродили по небу над южным и восточным окоемом, сверкали над верхушками деревьев подобно фантастически ослепительному северному сиянию. Дейлу припомнились рассказы дяди Генри об артиллерийских обстрелах во время Первой мировой войны. Отец Дейла служил в Европе во время Второй мировой, но никогда не упоминал о чем-либо подобном.

– Смотри-ка, – тихо произнес Лоренс, показывая на школьный двор.