— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Эти двое… Налетчиков… Ворвались сюда и взяли на себя смелость читать нотации мне, как мне следует воспитывать моего ребенка. «Преступное пренебрежение», сказал он. — Голос матери дрожал. Она замолчала, чтобы зажечь сигарету и Харлен заметил, что руки у нее дрожат также сильно. Она помахала в воздухе спичкой, выдохнула дым и выпрямилась, забарабанив острыми, ярко накрашенными ногтями по столу. Харлен не мог отвести взгляд от полукружия помады на мундштуке сигареты. Он ненавидел это — следы помады на окурках, разбросанных по всему дому — больше, чем что-либо еще. Это зрелище доводило его просто до сумашествия и он сам понятия не имел почему.
— В конце концов, — продолжила она, совладав с голосом. — Тебе уже одиннадцать лет. Почти взрослый молодой человек. Между прочим, когда мне было одиннадцать, я нянчилась с тремя младшими в доме и еще работала по вечерам в забегаловке в Принсвилле.
Харлен кивнул, он уже знал эту историю наизусть.
Мать затянулась и отвернулась от него, пальцы продолжали выстукивать бешеное стакатто, сигарета воинственно подрагивала, зажатая между пальцами левой руки, как обычно держат женщины.
— Какие идиоты.
Харлен вылил томатный суп в тарелку, нашел ложку, и стал размешивать, давая ему остыть.
— Ма, они пришли сюда только из-за той сумасшедшей старухи у нас в доме. Они беспокоились, что она вернется.
Мать не обернулась. Ее спина выражала то же молчаливое возмущение, как это бывало при стычках с отцом.
Он попробовал суп. Слишком горячо.
— Правда, ма, — снова начал Харлен. — Они не имели в виду ничего такого. Они просто…
— Не надо объяснять мне, что именно они имели в виду, Джеймс Харлен, — оборвала она его, наконец обернувшись. Одна рука поддерживает другую, устремленную вертикально вверх. — Я понимаю оскорбление, когда слышу его. Вот чего они не понимают так это того, что тебе только показалось, что ты кого-то там увидел. Это они не понимают, что доктор Армитадж из больницы сказал, что у тебя очень серьезное ранение головы… Геми… Гемо…
— Гематома мозговой оболочки, — договорил за нее Харлен. Теперь суп был достаточно холодным.
— Очень серьезная контузия, — закончила она. — И доктор Армитадж предупредил меня, что возможно у тебя будут как их там галлюцинации. Это ведь не то, что ты видел кого-то, кого ты знаешь? Кого-то реального?
В мире полно реальных людей, которых я не знаю, хотел было ответить Харлен. Но он промолчал. На сегодня пожалуй достаточно.
— Не-а, — сказал он.
Ма кивнула, как будто поставила точку. Докурив сигарету, она обернулась к окну кухни.
— Хотела бы я знать, где были эти высокочтимые джентльмены, когда я проводила в больнице двадцать четыре часа в сутки рядом с твоей кроватью, — пробормотала она.
Харлен сосредоточился на супе. Затем направился было к холодильнику, но там была единственная упаковка молока, которая хранилась с незапамятных времен, и он не имел ни малейшего желания открывать ее. Мальчик налил в стакан воды из-под крана.
— Ты права, мама. Но я так рад видеть тебя дома.
Внезапное движение спины подсказало ему, что эту тему лучше не затрагивать.
— Ты не собираешься заглянуть в салон к Адель, чтобы уложить волосы? — предпочел спросить он.
— Если я отправлюсь туда, ты, наверное, вызовешь этого копа, чтобы подтвердить, что я плохая мать, — в ее голосе звучала тень сарказма, которой Харлен не слышал со дня отъезда отца. Дым колыхался в воздухе вокруг ее темных волос и теперь в солнечном свете казался жемчужным нимбом.
— Мама, — заговорил Харлен. — Сейчас день. Днем я не боюсь ничего. Она не вернется в дневное время. — В действительности только в первом предложении он был полностью уверен. Второе было ложью. Третье… Он и сам не знал.
Мама коснулась пальцами волос, затушила сигарету в раковине.
— Хорошо. Я вернусь примерно через час, может чуть больше. Ты знаешь телефон салона Адели.
— Ага.
Он выполоскал тарелку под краном и поставил сушиться. Машина громко протарахтела по направлению к Депо Стрит. Харлен выждал еще пару минут, мама часто забывала что-нибудь и в спешке возвращалась, но когда убедился, что она все-таки уехала, медленно направился наверх, в ее комнату. Сердце у него билось как сумасшедшее.
В то утро, пока мама еще спала, он застирал простыни и наволочку в ванне и бросил их в стиральную машину. Пижаму же он сунул в мешок с мусором, стоявший сбоку гаража. В жизни он не будет спать в ней.
А сейчас он выдвигал ящики маминого гардероба, шарил под шелковым бельем, испытывая при этом такое же волнение, какое испытал, в первый раз принеся домой один из этих журналов. В комнате было душно. Блики солнечного света лежали на смятых простынях и одеяле на маминой кровати, в воздухе стоял тяжелый и густой запах ее духов. Воскресные газеты скомканными валялись на кровати там, где она их оставила.
