В груди у меня смешались самые разные чувства, как пищевая сода и уксус. Столкновение и взрыв, и я не знала, как с ними справиться. Конечно, я хотела, чтобы Ной поговорил со своим отцом. Но мне не нравилось, что Гарри Барбанел знал о моих поисках – может быть, потому что он откровенно демонстрировал свое неодобрение, а я ненавидела внушающее отвращение, гадливое чувство, которое вызывало у меня это неодобрение.
Думаю, Ной чувствовал то же самое, когда столкнулся со своим папой.
– И что он думает? – спросила я. – О твоей помощи мне?
Ной пожал плечами.
– Хочешь поужинать?
– Ной!
Он вздохнул.
– Ему не пришлось это по душе.
– Предположу, он считает, что тебе стоит отвести меня от дальнейших поисков.
Ной коротко кивнул.
– Поэтому он наверняка был не рад увидеть нас сегодня вместе.
– Наверное, нет. – Ной ухмыльнулся мне. – Хотя, с другой стороны, моя последняя девушка была католичкой, и родители почти уверовали, что я на ней женюсь, поэтому, возможно, они все же рады.
Два удара мне прямо в сердце. Первый: сравнение с предыдущей девушкой, будто я могла претендовать на подобный статус (почему я всегда так парюсь?). Второй: с кем он раньше встречался? Почему они расстались? Как бы исподтишка все о ней разузнать?
– А?
– Есть местечко на Мейн-стрит под названием «Моби Дик», я хотел там побывать, – сказал Ной. – Пошли туда.
Это мне за то, что разнюхивала о его девушках. Я пошла с Ноем в город, продолжая держать его за руку.
– Выходит, ты рассказал папе о романе и письмах. А про ожерелье упоминал?
Ной бросил на меня взгляд, но ответил не сразу.
– Нет.
– Нет? Ты помедлил с ответом.
У него вырвался смешок.
– Нет. Просто сомневаюсь, что это поможет.
– Потому что он решит, что я еще сильнее докапываюсь?
– Да, все равно это не привело бы ни к чему хорошему. – Ной остановился у входа в ресторан. – Мы пришли.
И мы вошли в ресторан, позабыв о потерянных ожерельях, бывших девушках и осуждающих семьях.
Вечером, сидя в лунном свете на крыльце миссис Хендерсон, я позвонила маме под пение цикад.
Мама уже знала о Киндертранспорте, потому что мамы знают все о Киндертранспортах, налогах, возможностях здравоохранения и умрешь ты или нет от странной шишки на локте. Но она ни разу не слышала про американский Киндертран-спорт.
– Как определить, входил ли ребенок в эту тысячу? – спросила она. – Как это было организовано? Похоже на независимое собрание людей с похожими историями.
– Не знаю, может, это кодовое обозначение.
Я уже услышала, как она хмурится.
– Но тогда их могло быть больше тысячи, и как бы они это назвали?
– Может, речь идет о каком-то конкретном временном промежутке, или их провезли как-то по-особенному. Я еще не искала информацию, но рабби дала нам почту своей подруги, которая, по ее словам, как раз занимается изучением подобных тем. Такое ведь могло произойти с бабушкой, верно? Родители могли отправить бабушку из страны для ее же безопасности, верно?
– Верно.
Я минутку послушала цикад.
– Эй, мам?
– Да?
– Почему ты никогда не говоришь о бабушке?
– Я говорю.
– Нет, но как… о том, какой она была матерью.
Мама замолчала надолго.
– Не знаю. Думаю, это было несколько… тяжело. Не весело.
– Как считаешь, почему так произошло?
– Думаю, ей было не до американских норм воспитания. Я ее не виню. И у нее ведь не было примера.
Кроме матери Эдварда.
– Как думаешь, почему бабушка не пыталась больше узнать о своих родителях? Да, она знала, что они погибли в Освенциме, но почему она никогда их не упоминала или не пыталась узнать, остались ли у нее в живых какие-нибудь родственники?
– Наверное, ей было тяжело об этом думать. Слишком печальная тема.
– Ты когда-нибудь разговаривала с ней об этом?
– Да. – в голосе мамы послышалась беспомощность. – Но не получилось.
– Жаль.
– Мне тоже.
– А дедушка? Он рассказывал?
– Иногда. Он не говорил о войне, если его не спрашивали, но иногда упоминал какую-нибудь косвенно связанную с ней историю, но это почти всегда было неожиданно. – Мама почти рассмеялась. – Однажды я сказала папе, что ненавижу брюкву, и он ответил, что тоже ее ненавидит, потому что в последние два года войны немцы забрали всю картошку, и у них осталась только брюква.
– Погоди, они забрали картошку и оставили брюкву? Зачем? Брюква ведь намного полезнее картошки.
Она фыркнула.
– Наверное, у них вкус был лучше.
– Хм, у немцев отвратительные вкусовые предпочтения.
Мама засмеялась.
– Я соскучилась по тебе.
Я стиснула в руке телефон, преисполненная внезапным приливом любви к ней, к папе и к тому, как всегда они меня поддерживали и никогда, вообще ни разу не показывали своего разочарования или отчуждения.
– Я тоже соскучилась. Ты прекрасная мама.
– Правда? – удивленно переспросила мама. – Спасибо.
– Люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю.
«Кого бы ты выбрала? – нравилось спрашивать маме. – Маму Нико или меня? Маму Хейли или меня?»
И хотя я бы каждый раз выбирала маму, независимо от моих истинных чувств, я говорила «тебя» не только из почтения к родителям. Я отвечала «тебя», потому что это было искренне. Потому что я всегда выберу ее. Из всех людей в этом мире я выберу свою маму.
