В яркие солнечные дни ящерки самых разных размеров, от двадцати пяти до десяти, пятнадцати сантиметров, выбираются погреться на тёплый металл. За их вёрткими гранёными головками вздувается и опадает кожа от быстрого дыхания. Видны неровные стыки отброшенных и отросших заново хвостов у старых и тонкие кольца светлого цвета – у молоденьких.
Они совершенно не боятся человеческого присутствия, исследуя любые положенные на крышку мангала предметы. Нехотя растекаются, блестя медными чешуйками кольчуг, в надежде, что не будет огня.
Впрочем, к ночи они возвращаются в свой остывший приют.
Эдисон и Свен
Счётчик в Сергейково двухтарифный, и в одиннадцать вечера (с началом ночного тарифа) дом вспыхивает всеми возможными огнями. Мы – большие любители электричества, а для этого, как говорил Ньютон в «Физиках» Дюрренмата, не нужно разбираться в физике – достаточно нажать выключатель.
И мы нажимаем…
В каминном зале: в колокольчиках люстру и два настенных бра, с мягким оранжевым светом; для чтения Толстого – ярко белую дорожку из шести светильников, отделяющих эркер с двумя мягкими креслами.
В малой столовой: три белых матовых шара. Коридорный и лестничный свет, а также гардеробный второго этажа.
Три жёлто- малиновых трубчатых светильника в Жориной спальне и, наконец, два плафона на распорных балках потолка, упирающихся в скаты крыши, плафон за кроватью, и – на десерт – малый цветочный шар с галогенками, что висит на длинном проводе перекинутый через балку, над креслом с цветочной обивкой и ажурным белым подголовником, а также высокую бронзовую лампу на низком столике с кружевной салфеткой.
Лампа зовётся Вавилон и состоит из многочисленных ярусов: нижняя усечённая пирамида с намёком на львиные лапы заканчивается четырьмя завитушками, на этом основании покоится хрустальный куб с решётчатой насечкой, четыре тонких в вензелях бронзовых хоботка (на них удобно вешать на ночь цепочку с крестиком) дают начало хрустальной четырёх угольной призме в локоть высотой, с такой же насечкой, как у нижнего куба, на призме стоит как бы маленькая бронзовая пузатая ваза с лампочкой, на которую крепится, наподобие присборенной гипюровой юбки, шитый шёлком сетчатый плафон, но не круглой, а овальной формы.
В этом тарифном режиме не включены постоянно только три шарительно- по- стенных светильника: ночной на верхней площадке лестницы за гардеробной. Это – маленький выключатель на самом светильнике, после чего он загорается бледным белёсым крылом в голубых мотыльках, настолько маленький, что умещается в кулаке и нашарить его ночью весьма непросто, нужен опыт.
И два наружных подвесных фонаря, как на бриге, один на нижнем правом скате крыши, второй – под балкончиком второго этажа. Выключатель от них – на улице, у лестницы крылечка. Эти фонари зажигают для навигации, если кто-то ночью отправился в летнюю кухню, снабжённую на углу таким же фонарём.
Оттуда, в темноте, дом и вправду кажется бригантиной из тёмного морёного бруса: с носом – эркером, решётчатым балконом, будто бушприт с сеткой, и двухярусной тёмной крышей (задняя, где лестница, повыше).
И мнится, что оклик…
– Эй, на шлюпке, чёрт вас дери! Правь сюда!
… придаст силы выключить последний ходовой фонарь, отдав кухню во власть океана тьмы подходящего вплотную леса, и двинуться по дорожке из плиток к трапу: узкой и короткой, в пять ступенек, прилегающей к боку дома лестнице крыльца.
В Гефсиманском скиту
Погода солнечная, день субботний, Медовый Спас, и мы едем из Сергейково в Сергиев Посад.
До Хотькова дорога знакома, потом поворот налево по стрелке и на горку со стелой "Хотьково", где оно в этом направлении благополучно заканчивается. Дорога здесь ухабистая, до Сергиева Посада девять километров.
У Троице-Сергиевой Лавры не припарковаться, куча машин, асфальт новый, разметки нет. В самой Лавре каша из народа. Только бросив взгляд за её мощные стены, мы даём задний ход, к брошенной машине.
Вообще впечатление от Лавры сумбурное, столько всего намешано, что хочется всё это разделить на несколько лавр, и ты одеваешь шоры и выключаешь боковое зрение. Так намного лучше, но народные реки ворочают нас вспядь, и мы решаем ехать в Гефсиманский скит.
Здесь тихо и покойно, места на парковке. Когда-то Филлипушка Хорев вырыл себе здесь по благословению землянку. Из шумной Лавры и правда хочется сбежать, вот хоть бы и сюда, на Исаковскую горку.
Если Троице-Сергиева – это шумная жаркая эклектичная Москва, то Гефсиманский Покровский – холодный строгий Петербург. Терракотовый кирпич, бело-красный единый стиль. Невероятная, высокая надвратная колокольня, мелодичный звон часов. В Покровском храме идёт служба. Розарий, зелёные скамеечки, вокруг апсиды три разлапистых голубых ели.
Богородичная просфора после службы—это на завтра. Она большая, с ровным красивым оттиском.
Слева в храме две главные для меня иконы: Черниговская и Нерушимая стена. На Нерушимой пересчитываем ангелов, говорят— их число меняется, проступают новые лики. Мы здесь впервые, в следующий раз непременно снова пересчитаем.
Крокет
