Знает ли Лиля, кто она такая? Помнит ли своего отца, свою мать, знает ли об их судьбе? Все в ее жизни с Фаиной казалось таким простым, ясным, будничным: живут, как все, как дочь с матерью, хоть и с матерью приемной; сейчас, после войны, их много – приемных матерей и дочерей. Может быть, и лучше, если она ничего не знает. И все же при мысли о том, что она ничего не знает, Миронову становилось грустно: неужели даже эта память об ее отце вычеркнута?
Иногда она пела. Все девочки в бараке пели, но Миронов узнавал ее голосок.
Грусть дрожала в ее голосе, и тогда ему казалось, что она все знает. Но потом она снова бегала с девочками, бегала и смеялась, заигрывала с Мироновым, по-детски кокетничала с ним.
Миронов жалел, что у него нет времени, которое он мог бы уделить этой девочке, ничего для нее не сделал, не оказал внимания, которого она ждала от него, инстинктивно чувствуя во всяком внимании к себе – защиту.
Раза два Миронов приезжал из Москвы на каникулы, но Лилю в бараке не встречал. Одно лето она была в пионерском лагере, другое – на Кавказе, ездила туда со старшей сестрой Верой, жившей в Москве.
– На Кавказе моя Лилька, – говорила Фаина.
В голосе ее слышались и гордость тем, что вот ее Лилька, единственная среди девочек барака, поехала на Кавказ, и тайная ревность, приподнимавшая завесу над сложными отношениями Фаины с Верой.
Эти известия Миронов принимал в ряду других новостей, сообщаемых ему жителями барака: хотели снять старого директора Богатырева, но не сняли, пустили девятнадцатый корпус, жена плотника Сысоева родила двойню, осенью в их бараке собираются перестилать полы, а зачем их перестилать, если обещают переселить в новые дома, и перестилать там нечего, все сгнило, тронешь – оно и рассыплется. Этими новостями здесь жили, жил ими и Миронов, приезжая сюда, – они на короткое время вытесняли то, чем жил он в Москве.
В пятидесятом году он окончил институт и вернулся в Сосняки. Он открыл дверь своей комнаты и вместо отца увидел девушку в синих спортивных шароварах. Положив ноги на стол, она читала. Она повернула голову на скрип отворенной двери и быстро сунула в пепельницу недокуренную папиросу. Пепельница стояла рядом, на другом стуле, старая их пепельница, фарфоровая обезьянка. Свет из низкого окна падал на тонкий дымок недопогашенной папиросы, оставляя голову девушки в тени, – может быть, поэтому Миронов сразу не узнал Лилю, а может быть, не узнал потому, что никак не думал встретить ее в комнате отца с ногами на столе, курящей папиросу.
– Здравствуйте, – Миронов поставил чемодан на пол.
– Здравствуйте.
– А где мой отец?
– Ах! – Лиля вскочила, растерянно посмотрела на Миронова. Совсем взрослая девушка, по-прежнему стройная и гибкая, особенно в шароварах и в футболке с закатанными рукавами, но какая-то сухая – «шкилет», как называли таких в бараке, с потрескавшимися и обветренными губами и несколько острыми чертами лица, на котором только иногда, когда она задумывалась, появлялась детская округлость. И глаза ее не были такие чисто-голубые, как раньше, а с сероватым оттенком, голубизна в них только искрилась. И это придавало ее лицу несколько затаенное выражение.
Миронов присел к столу.
– Где же отец?
– В больнице… А ключ нам оставил, – добавила Лиля, как бы оправдываясь в том, что сидит в чужой комнате.
– Что с ним?
– Уже все хорошо, завтра выпишется. А говорили, что вы в Москве останетесь.
– Передумал. Фаина здорова?
– Здорова. А военная форма вам больше идет.
– Думаешь?.. А зачем куришь?
– Балуюсь… А почему вы в Москве не остались?
– Пе-ре-ду-мал, – повторил Миронов, усмехаясь. – Выросла ты, сколько тебе?
– Семнадцать.
– Ну, рассказывай, что тут нового.
Она пожала плечами:
– Что тут может быть нового? Дымит завод.
– Дымит, говоришь? – рассеянно переспросил Миронов.
Она насмешливо повторила:
– Дымит, говорю. Что же вас в Москве не оставили?
– Не поняли меня в Москве.
– Не поняли… – повторила Лиля, – а Фаина говорила, что вы будете профессором.
– А ты что говорила?
– Я говорила, что никогда.
– Почему?
– Никогда, и все.
– Почему же?
– А где ваша жена? – спросила вдруг Лиля.
– Какая жена? – удивился Миронов. – У меня нет жены.
– Наверно… А с кем вы приезжали сюда?
– Ах, это…
– Вот именно.
– Видишь ли, – Миронов старался говорить убедительно потому, что говорил неправду, вернее, не всю правду, – приезжала студентка нашего института, институт наш химический, имени Менделеева, она интересовалась заводом, вот и приехала посмотреть.
– Ага, из окна гостиницы.
