– Что это? – спросил Стефан. Как-то в детстве он посмотрел старый фильм, где в девушку вселился дьявол, и его пытались изгнать. Девушка превратилась в нечто ужасное землистого цвета, скрюченное и с болезненным видом. Вот сейчас он почему-то вспомнил тот фильм, глядя на Адлен. Она полусидела на правом краю кровати, была вся в поту и посмотрела на него исподлобья какими-то страшными закатившимися глазами. Как вспышка, в голове мелькнула бредовая мысль: как бы выглядел в этот момент секс с такой страшной Адлен? Он старался не показывать этого (ведь он был самец), но внутри у него все колотилось от страха. Ему хотелось убежать, но Адлен продолжала быть его женой.
– Потуги, идиот, потуги! – выпалила Адлен, почувствовав, что накатывает новая схватка. Скоро все решится.
Пару часов назад лопнул околоплодный пузырь, и на пижамных бриджах Адлен появилось мокрое пятно. Стефан подумал, что она описалась от боли, он не понимал, что это такое. Для него все это было мерзко, как в передачах про животных, где из зебры вылезает бесформенный детеныш. Самое мерзкое, что могла придумать природа, – рождение. Почему человек не может изменить это? Переделать? Стефану хотелось отвернуться, зажмуриться. Он пытался вспомнить лицо двадцатилетней Адлен с короткими блондинистыми волосами, розовыми губами и аметистовыми глазами. У нее была вздернутая маленькая грудь и очень тонкая талия. И в ней была страсть, которая никогда не должна была угаснуть. Теперь она превратилась в бесформенное тело на кровати, корчащееся от боли. Грудь стала больше на два размера и «вытикала» сквозь пальцы, как мягкое тесто. А под грудью находилось «это». Иногда ночью Стефан ощущал, как «оно» двигается, трепещет. Где-то в подсознании ему хотелось придвинуться к животу и как следует прочувствовать это шевеление. Но так, ему казалось, он отказывается от своего «я». Это было чуждо для него. Тогда он уходил спать в другую комнату. Это было омерзительно. И кожа у Адлен стала сухая. Наверное, от недостатка витаминов. Он ведь предлагал ей перевязаться, но она отказывалась. Стефан тоже хотел стерилизоваться, но все откладывал это дело. Да и кому мешает его сперма? Теперь никто не мог заставить его быть кому-то отцом.
Адлен сделала несколько глубоких вдохов и набралась сил, чтобы сказать:
– Сними с меня штаны. Достань сложенные простыни в шкафу.
До Стефана не сразу дошел смысл ее слов, но он быстро собрался и сделал так, как она велела. Он взялся за резинку бридж, прихватив и нижнее белье. Наверное, впервые в жизни он совершенно не хотел смотреть женщине туда, поэтому решительно отвел взгляд. Быстро достал простыни и бросил их на кровать, которая теперь превратилась в стол для роженицы. Он все еще до конца не мог поверить во все происходящее и в глубине души надеялся, что Адлен не заставит его принимать у нее роды. Время тянулось мучительно долго, но он постоянно думал про себя: «Скорее бы это закончилось, скорее бы закончилось».
Адлен не стала упрекать его за такое пренебрежение. Она собрала всю волю, и сама расстелила под собою простыни. Получилось ужасно неаккуратно, но до красоты ей сейчас не было никакого дела. Лицо ее приобрело землистый оттенок, и мелкая испарина перешла уже в крупные капли пота, стекавшие с линии роста волос. В одной из книг она прочла, что поза на спине – самая болезненная для роженицы, но удобная для врачей. А так как врачей рядом не было, она решила воспользоваться возможностью родить так, как ей хотелось. Она встала на четвереньки, как собака, несколько подогнув под себя колени.
– Ты должен быть на подхвате, – на выдохе произнесла она.
Стефан, стоявший в другом конце комнаты и смотревший в стену, услышал долетевшие откуда-то из глубины слова.
– Что? – переспросил он, но не потому, что просьба жены ему показалась безумной, а потому, что действительно не расслышал ее.
Адлен набралась мужества, чтобы объяснить Стефану, чего она хочет от него.
– Ты должен быть готов принять ребенка… чтобы он не ударился, – с запинкой произнесла она.
При каждой накатывавшей теперь схватке она как можно сильнее натуживалась. Стефан завороженно прислушивался к звукам, которые издавала его жена. Она сдавленно кряхтела и вскрикивала. Он не мог понять, какую боль она испытывает. Всю жизнь ему казалось, что женщины через чур уж преувеличивают все это, просто они слишком слабые, поэтому и орут во всю глотку. На самом же деле, наверняка, боль ничуть не сильнее, чем при запоре. Да и сейчас, он слышал, женщинам дают сильные, но безопасные обезболивающие, так что нечего строить из себя… Хотя Адлен была лишена такой привилегии, все равно все было преувеличенно.
– Я на это не подписывался, – решительно отрезал он. Он все еще не хотел смотреть на жену, боясь навсегда остаться после этого импотентом.
Адлен поняла, что у нее нет времени уговаривать мужа помочь ей, поэтому она, повинуясь своему инстинкту, все еще жившему в ней, она продолжила рожать.
