У них был уговор со Стефаном. Да. Но она знала, что такое любовь и верила в нее. И, должно быть, миллион раз уговаривала себя бросить эти отношения. Эта «свобода» заковала ее в цепи, приковала намертво к кровати. Иногда ей даже снились кошмары, которых она не помнила. Она годы пыталась самой себе навязать «правильность» этой системы «ценностей». Но что это, если не устои? Что это тогда? Она внутренне неосознанно все эти годы пыталась доказать своей матери: я свободна! Вот она я! Держи! Но нет. Это и были путы. Оковы. А теперь, когда она почувствовала эту раздирающую ее нутро боль, наконец поняла: вот она, настоящая свобода – почувствовать вкус природы. Вот она – природа. Разрывает ее изнутри. Это всепоглощающая и всеочищающая боль. Наконец-то она достигла в жизни и прикоснулась к тому, что не было придумано человеком. Секс тоже не был им придуман, но то, как обошелся с ним человек, породило искусственную щемящую боль, убило душу, сожрало личность, изменило ход мыслей. Кругом были одни картинки. Мертвые, двухмерные картинки. Не люди. Вещи. Да, кажется, так было у философов начала ХХ века? Вещи, не проходящие сквозь сознание, так и остаются вещами. Неодушевленными предметами. Адлен провела восемь месяцев в этих раздумьях, силясь их отогнать и снова стать той легкомысленной двадцатилетней Адлен, которая хотела доказать всему миру (заключавшемуся в ее матери), что она такая зрелая. Но зрелая, не как прекрасный плод на дереве. Как прыщ на носу, который нужно просто выдавить. Тогда казалось: она стоит на пороге чего-то великого, нового мира, лишенного предрассудков. Она ненавидела врачей…
К утру схватки начали учащаться и усиливаться. Адлен не знала точно, чьего ребенка вынашивала девять месяцев в утробе. Но она догадывалась. Примерно девять месяцев назад у нее был бурный роман. Стефан ничего не знал об этом. Он все так же думал, что Адлен развлекается на стороне одноразовым сексом, который ни во что не перетекает. Но это было не так. Да, она лгала Стефану. Но только теперь задавала себе вопрос: зачем? Если это свободные отношения, почему люди продолжают в них лгать? Значит, никакие они несвободные. Свободных отношений не бывает. Бывают только отношения или их отсутствие. То, что было помимо Стефана, – это были отношения. Это была любовь. Всепоглощающая, страстная, сулившая счастье, надежду, настоящую жизнь. Анхел умолял ее уйти от мужа к нему и улететь с ним куда-нибудь на Мадагаскар, подальше от этого мира.
О, Анхел! Бедный Анхел! Адлен так долго гадала, где же он теперь? Он так хотел настоящую семью, настоящий дом и настоящих детей. Он был последним романтиком на Земле. И Адлен свято верила, что плод, обременивший ее, носит его гены. Анхела. Гены настоящего арийца с голубыми глазами, мягкими светло-русыми волосами, мужественными высокими скулами и крепкими желваками. Она помнила его тело и его запах. Но не это все вызывало в ее душе главный трепет. Его взгляды на мир, его желания, его мужество. Это
Раньше ее раздражали эти толстые курицы-наседки, дрожавшие перед своими чадами. А теперь она сама стала такой. И она хотела быть такой. Все это время Стефан бегал вокруг нее в каком-то своем непонятном раздумье. Он понимал, что после рождения ребенка все коренным образом изменится. Они разойдутся, и ему придется искать того, кто опять разделит с ним его «свободу». Только теперь Адлен поняла глупость всего этого. Только мифической свободе нужны мифические партнеры.
Адлен попыталась приподняться с кровати и поняла, что не может сделать этого.
– У меня потуги, – резко бросила она, не глядя на мужа.
