Здесь знают толк в уюте, волшебных историях у костра и законах гостеприимства.Уют в понимании некроманта — это когда никуда не надо спешить, а на твоём подопытном кладбище всё спокойно. Когда вокруг нет никаких войн и тебе не надо наряжаться в парадную чёрную мантию и изображать из себя Злого Властелина.А гостеприимство — это когда тебя не гонят в дождь или бурю, а сажают у камина и дают кусок невероятно вкусной шарлотки.Волшебные же истории Ванильный некромант записал для тех, кто когда-нибудь придёт в этот дом и не застанет там никого, кто сумел бы их рассказать.
С той самой поры, как я впервые начал вести записи, минуло уже больше года. Память сделалась хрупкой, словно первый осенний ледок. И, боюсь, что затем она станет ещё хуже. Тогда нам останется лишь восстанавливать события разными магическими способами.
Мои братья и сёстры тоже стали жаловаться на память. Особенно те, что неоднократно подвергались чарам по лишению и восстановлению воспоминаний. Мне в своё время досталось меньше всех: это оттого, что я чаще других оставался дома, за книгой. Я видел меньше, чем они, я прожил не несколько жизней, а всего одну, зато дольше находился при родителях. Больше видел их. Больше говорил с ними.
Теперь их уже нет в живых, и всё переменилось в Треагарде с той поры, как мы снова обрели наш дом. Время не пощадило никого из нас, даже тех, кто, казалось, вечен. Но… у нас всё ещё есть пара игральных костей возраста, с помощью которой любой сделается ребёнком от двух до двенадцати лет, и есть стены дома, который мы называем домом-на-семи-ветрах.
И да, память пока ещё есть. Пока.
Поэтому я спешу записывать. Самое время оставить нашим детям записи, которые мои братья и сёстры в шутку называют «Летописями Ванильного Некроманта».
Ванильный Некромант — это я, Теренций Августус Восьмой. Меня прозвали так, потому что, когда я занимаюсь некромантией, то не могу избавиться от переживаний. Печаль и тоска начинают одолевать меня, и иногда я даже плачу. Впрочем, слёзы или плохое настроение — небольшая цена за чью-нибудь жизнь. Не так ли?
Но хватит обо мне. Я хочу рассказать вам о наших родителях — Матери Некромантов и Первом Некроманте, о родных и приёмных детях, которые составляли нашу большую и не всегда достаточно дружную семью. И если я вдруг слегка преувеличу или преуменьшу чьи-то приключения, подвиги и заслуги… если я что-то приукрашу или даже привру — вы простите мне это, не правда ли? Потому что я хочу написать Книгу — не столько честную, сколько захватывающую, как те, что любил читать в юности. Книги из разных миров и эпох, книги с чужими историями, которые были придуманы или записаны с чьих-то слов. Вот что осталось от тех людей и тех писателей: их истории. Я хочу, чтобы наша семейная история тоже осталась в веках.
В порывах материнской любви и нежности Мать Некромантов называла Теренция — Бледный Олух. У него и в самом деле бледное лицо, по которому аккуратно расположились тёмные, сочные веснушки. У него каштановые волосы, небрежно свисающие на глаза, и спокойный нрав. Он всегда старался походить на невозмутимую Мать — правда, это не всегда получалось.
Он шёл по лесной тропинке от старого кладбища, где копошились подручные некроманта — жив-курилки, поднятые из могил. Им выдали задание: прополоть на могилках траву, подстричь разросшиеся кусты черёмухи и сирени, а потом закопаться обратно в землю. Он шёл — руки в карманы, неспешная походка — и вдруг запнулся о корень. Чья-то рука незамедлительно поддержала его под локоть. Вот только что здесь не было ни души (если не считать, конечно, самого Ванильного Некроманта), и вот стоит человек.
Так себе, конечно, стоит — пошатывается. Скособоченный такой. Словно изувеченный, причём давно. И на голове почему-то горит пламя. Пёс Ватсон, лучший друг Теренция, выскочил из кустов и залаял на незнакомца. Люди обычно пугались большой чёрной собаки, по крайней мере сначала, пока не понимали, что цель Ватсона — облаять, а потом облапить и как следует вылизать лицо и уши любому, кто попадётся.
Человек хлопнул себя по макушке, и пламя исчезло. Остались только волосы — длинные, чёрные, ничуть не сгоревшие. Пса он не испугался — потрепал по крупной голове, между ушами, и дал облизать руки.
— Привет, — сказал Теренций.
Его мать никогда никого не боялась. Поэтому он решил, что тоже никого и никогда бояться не будет. Тем более — если человек помог не упасть, подхватил — то он, наверное, не такой уж и опасный.
— Я есть Альфа и Омега, — сказал человек одними губами. — Я есть начало и конец, и нет у меня иной доли, чем родиться и умереть, не оставив следа после себя.
— Мда? — усомнился Теренций. — Я б так не сказал. У тебя такой вид, будто тебя надо как следует вылечить, дать отоспаться… а ещё, пожалуй, напоить, накормить и всё такое.
— Как в сказке? — слабо улыбнулся незнакомец.
У него было болезненное лицо, горящие, словно в лихорадке, глаза, и он на глазах сжимался, словно пытался защитить что-то внутри себя. Незримое и ценное.
— Как в сказке, — подтвердил Теренций. — Пошли, тут недалеко.
Домик на кладбище был когда-то сторожкой, где хранились лопаты и никто не жил. Но года три или четыре назад Ванильному Некроманту вздумалось поселиться тут. Удобно: вроде как и своё жильё, и в то же время близко от дома-на-семи-ветрах! С тех пор он понемногу оборудовал сторожку под жилище, хоть и не слишком удобное. Теперь там были печка, кровать и умывальник — а что ещё надо одинокому некроманту? Лопаты у него тоже имелись, но уже стояли строго в кладовке.
