Павел шагал по бетонным плитам, рассматривая окостенелых знакомых, которые страдали, униженные неблагодарными творцами и их бесчестными представителями. Где-то кипела жизнь, и пространство окаймляла россыпь вечерних огней, в то время как на летном поле, в эпицентре рукотворного крушения, разворачивалась безмолвная драма с невидимыми миру слезами. Застыл, бесхитростно раскинув крылья, честный трудяга "Ил-14", за которым, казалось, невидимо вставали призраки ледовых полей и арктических торосов. Мокла под небом замершая стая "МиГов": плотные, мускулистые "МиГ-15", "МиГ-19" и, в ореоле легендарных корейских побед, — "МиГ-17". Самолеты угрюмо таращились на зеваку слепыми заглушками, и только один из этой компании, "МиГ-21", стоял, горестно свесив вытянутый конус. Поджав крылья и нелепо растопырив продуваемые ветром коробчатые уши, щерился антенной звезда противовоздушной обороны — "МиГ-25". Скорбно подобравшись, склонил клюв "МиГ-27". С торжественной, сдержанной печалью, утаивая от мира свои блестящие и не превзойденные никем достоинства, опиралась на колеса уникальная тусклая, серая жемчужина — "МиГ-31". Сгрудились в беспорядке, словно прибитые к земле, "Сухие". Элегантный "Су-15" распластался по бетонной полосе. Съежился, вывихнув крылья и сделавшись неприметной железкой, хищный коршун афганского неба — "Су-17". Замер в горьком молчании полный мрачного достоинства великолепный "Су-27", в оцепенелой неподвижности которого трудно было угадать уникальную хваленую сверхманевренность. Где-то вдалеке, за границами поля, упираясь в края взлетной полосы, почти сровнявшись с горизонтом, в унылом клинче затихли наполовину уничтоженные авиационные гиганты. Щемящее чувство потери, которое навалилось на Павла суматошным днем, сделалось невыносимым в патетическом мраке заброшенного аэродрома и в тишине, которую нарушали только свистящие звуки ветра. Прекрасные машины погибали с молчаливым, благородным достоинством, уходя от Павла навсегда — следом за Толмачевым, следом за Морозовым и следом за многими обитателями разрушенной планеты. Они уже фактически умерли, и Павел понимал, что ничто, как-либо связанное с чудесными самолетами, к нему не вернется. Он еще постоял немного, чувствуя взгляд охранника, — тот, пыхтя сигаретой, следил, чтобы экскурсант не открутил от фюзеляжа еще не украденную предшественниками деталь — на сувениры.
Павел выбрался за ворота и, зябко ежась, потащился к зданию аэровокзала. Его тянуло напиться, чтобы заглушить эту жуткую тоску, которая сделалась невыносимой, но он сдержался. Он должен был естественным путем пережить эту тоску и эту боль — чтобы сознательно заместить чем-то пустоту, которая возникла, когда умер Толмачев, умерли самолеты и вместе с ними умерла часть души.
Утром ему было легче, и жизнь двинулась своим чередом. На работе все шло гладко, хотя, несмотря на то, что зарплату несколько раз повышали, денег не хватало. Павел дивился, как они справлялись раньше, когда он работал на "Витязе" и разгружал яйца. В один прекрасный момент они созрели, чтобы поехать за границу — на море. У Ксюши не было загранпаспорта, и бесполезно было ждать, чтобы она его сделала вовремя или хотя бы подала документы в ОВИР, — так что она осталась дома. Заграничный отдых, о котором раньше никто и не мечтал, был выдающимся событием. Чопорный Павел из обывательской щепетильности стеснялся просить о помощи многоопытную Настю, и потому его консультировали бухгалтерские дамы. Он живо интересовался, на чем они полетят. Ему, никогда не летавшему на зарубежных самолетах, хотелось опробовать "Боинг" или "Эрбас". В туристической компании недоуменно встретили его любопытство: наконец нашелся эрудированный клерк, который неуверенно пообещал, что на их рейс назначен "Ил-96".
Настал заветный день. Водитель такси заблудился среди причудливо пронумерованных домов, но в аэропорт явились к сроку. Кругом были чужие мешки, тюки, чемоданы; все лезли напролом, дети кричали, расплакался Вася. Когда проходили паспортный контроль, у Лиды было такое злое, ненавидящее весь свет лицо, что пограничник вышел куда-то с ее паспортом, — но в конце концов их пропустили в зону вылета. В помещении было душно; Лида усадила Васю в свободное кресло, расстегнув его плотную курточку. Пока она приводила ребенка в порядок, Павел рассматривал путешественников — высшее общество, в которое он не надеялся влиться. Приглядываясь к высокому мужчине, который прохаживался мимо столиков кафе, он узнал Игоря. Возможно, он поспешно опустил бы глаза, но Игорь узнал его, расцвел европейской, ни к чему не обязывающей улыбкой и протянул руку.
— Молодцы, надо мир смотреть, — говорил он. — Все ерунда — сейчас с грудными летают. А я один… на выставку в Ганновер.
