Надо вставать, говорю я себе, надо хотя бы одеться и попробовать понять, что я могу сделать. По-крайней мере, даже если я и ничего не могу, в этом тоже стоит убедиться. Так что я осторожно спускаю ноги с кровати, тело немного ноет, но это сейчас последнее, что может меня волновать. У меня в голове только одна мысль: неужели он действительно сможет сделать то, о чем говорил с Малфоем? Развлечься… Он думает, я дамся ему сам, покорно опустив голову? С другой стороны, а что я сейчас могу? Даже моя бывшая аврорская выучка вряд ли поможет мне — он значительно сильнее меня физически, старше, и все то время, пока я стоял у плиты и мыл тарелки, он гонял на плацу пиратскую братию. Я уже даже не говорю о том, что он маг, а я полтора года не прикасался к палочке. Он может меня просто обездвижить, так что я даже не смогу вопить во все горло и звать на помощь. От этой мысли мне даже становится смешно, я криво усмехаюсь — звать на помощь? Кого? Что я могу ему противопоставить? Или уговорить его не трогать меня? Пожалейте меня, капитан Довилль, я больше не буду вас провоцировать, не стану хамить и огрызаться, не стану подвергать сомнению ваши приказы… Стану тише, чем Лонгботтом… Я же не буду унижаться.
Глупости, все, что я могу сейчас сделать — одеться и умыться, чтобы не предстать перед Довиллем в одних боксерах, которые, кстати, тоже непонятно, как оказались на мне — помнится, когда я урывками приходил в себя, на мне не было ни клочка одежды, если не считать этих пропитанных каким-то зеленым снадобьем бинтов. Все равно, стоит дополнить гардероб хотя бы футболкой и шортами, которые я нахожу в шкафу. Такая вот само собой разумеющаяся забота, как и когда мы только что попали на пиратский остров…
В ванной я вижу в зеркале свое осунувшееся лицо. И страх в глазах. Что делать с этим страхом? Как мне спрятать его? Я долго умываюсь холодной водой, жадно зачерпываю ее горстями прямо из-под крана. У нее другой вкус, не такой, как в пиратской цитадели. Я не тороплюсь, потому что знаю, что каждая капля воды, упавшая мне в ладонь, приближает мою встречу с капитаном Довиллем. Но отсрочка не может длиться вечно — я отчего-то уверен, что сейчас, когда я шагну из ванной обратно в комнату, я увижу его. И когда я отнимаю от лица полотенце и открываю дверь, он действительно стоит на пороге. И разглядывает меня — открыто, откровенно, не торопясь, как свою собственность, которую выбрали в магазине, принесли домой, и теперь думают, куда бы поставить. А может быть, мне это только кажется. Сейчас ведь уже и не скажешь, можно в тот момент было что-то изменить или нет. Я уверен в одном — он все равно поступил бы по-своему, может быть и не так, как вышло в итоге… В общем, когда он говорит мне потом, что он не хотел ТАК, я не очень верю. Может быть, так и не хотел, но он бы все равно не отступился.
Я не могу выносить его взгляд, почему он думает, что ему позволено смотреть на меня так, будто я выставлен на продажу на рынке рабов? Да, по их меркам я теперь не просто грязь у них под ногами, я теперь вообще ничто, меня нет, я умер на днях, сражаясь на плацу с пиратским капитаном, приговорившим к смерти меня и моих друзей. То, что я до сих пор жив — это его личное дело. Когда я шагнул вперед и сказал, что буду драться, выкупая собой жизни Рона и Нева, я прекрасно знал, на что я шел. Ведь у меня перед глазами был пример Маркуса Флинта. И если у Рона и Нева теперь есть хотя бы право на жизнь, то вот у меня-то его нет. Ну а раз у меня нет и этого, может быть, не стоит и бояться? Я усмехаюсь, и говорю, глядя прямо ему в лицо:
- Что, решили развлечься, лорд Довилль? У вас кончились деньги на мальчиков из французских борделей? Содержание банды обходится недешево? Или никто из островного братства не готов переспать с капитаном в благодарность за щедроты?
Он молчит, не сводя глаз с моего лица, мне кажется, его взгляд жжет мои открытые руки и шею. Почему я не могу остановиться? Может быть, пока я говорю, мне не так страшно. На нем обычные маггловские джинсы и светлая футболка, он чуть склонил голову на бок, слушая, что я имею ему сказать…
— Или Вы присмотрели меня еще в Хогвартсе, капитан, и пускали слюни вовсе не по моей покойной матушке, а по мальчишке, которого все прочили в герои? — Да, я верну тебе твои же слова, чего бы мне это ни стоило!
Когда я говорю это, он бледнеет. И, хотя он не совершает ни единого движения, из его позы неуловимо исчезают расслабленность и некоторая присущая ему хищная мягкость. Он весь подобрался, чем-то неуловимо напоминая мне сейчас того человека, которого я знал еще в школе — резкого, ожесточенного и… очень уязвимого. Но в тот момент я не могу осмыслить эту перемену в нем, но зато отчетливо понимаю: Да, вот оно! Неужели я попал в точку? Так это правда? А раз так, я буду бить до конца, не этому ли он сам вольно или невольно учил меня все эти годы?
