Не надо отвечать, говорю я себе, раз я ничего толком не вижу и не соображаю, надо просто бить, стараться попасть туда, откуда исходит его голос. А хищник мастерски уклоняется, давая мне возможность измотать себя этой ребяческой дракой. И в какой-то момент ему удается подловить меня, перехватить мои руки, на секунды прижать к себе, не позволяя брыкаться (и в этот момент я как-то отстраненно понимаю, что он весь мокрый — и волосы, и одежда), чтобы затем бросить на кровать, почти беззвучно произнеся «Инкарцеро».
И уже чувствуя, как тугие веревки охватывают мои запястья, намертво приковывая меня к изголовью, я вдруг вспоминаю, что он сказал мне в день нашего спасения из Азкабана в ответ на мое обиженное предложение привязать нас с Роном к койке… Что это можно устроить… Позже. Кажется, это позже уже наступило. Все, я пойман, только сердце колотится в груди, пытаясь вырваться на свободу. Я опоздал. Нечего было стоять на подоконнике, жалеть себя и смотреть вдаль. И когда от его следующего заклинания с меня слетают все тряпки, прикрывающие мое тело, мне даже не жалко себя. Я сам виноват, что промедлил. Но что бы я там ни думал, я не прекращаю биться, все туже затягивая магические путы на своих руках. Сейчас я не боюсь его, во мне только неуемная злость — на себя, нерешительно мявшегося на пороге бездны, вместо того, чтобы просто сделать один шаг, не умеющего после трех лет в школе авроров даже защитить себя, на свою беспомощность.
А Довилль… что ж, он выиграл. Он выиграл поединок, после которого забрал меня, как трофей, он вынудил меня подчиниться себе сегодня утром, а вот сейчас он… он просто успел не дать уйти своей добыче. Я даже не сомневаюсь в том, что последует дальше, хотя, из-за еще не утихшего азарта нашей короткой схватки, на этот раз я твердо намерен брыкаться и кусаться до последнего. И еще мне страшно… Я уверен, что на этот раз все будет по-настоящему, так, как я ожидал еще утром. Потому что когда тебя стаскивают с подоконника и бросают на пол, а потом ты оказываешься привязанным к кровати… Вряд ли ты можешь рассчитывать на ласковое обращение и хорошую подготовку. Значит, мне будет больно. Ну и пусть. Это в любом случае будет правильно.
Так что, когда я чувствую склизкий холод проникающего в меня заклятия, я просто крепче стискиваю зубы и закрываю глаза, потому что я не хочу смотреть на него, когда он сейчас через пару секунд навалится на меня, чтобы взять свое. И клянусь себе, что не издам ни звука. И никогда не скажу ему ни слова — ни чтобы оскорбить, ни, упаси Мерлин, чтобы просить или умолять о чем-то.
Я чувствую, что он стоит рядом с кроватью, стоит и смотрит на меня, не отрываясь. Ему нравится меня разглядывать… Трофей, золотая шкурка, теперь вот практически бордельный мальчик. Только для него. Правда, несговорчивый, но это ведь легко исправить. Я не понимаю, отчего он медлит, почему не прогибается матрас под тяжестью его тела. Что ему нужно еще? Не насмотрелся?
А потом я понимаю, что он резко отворачивается от меня и уходит. Да, вот так просто выходит из комнаты, а я остаюсь — веревки глубоко врезались в кожу и не подаются, как бы я ни барахтался. Я абсолютно голый и практически беспомощный без этих чертовых очков. И в тишине только мое неровное прерывистое дыхание.
И я осторожно открываю глаза, чтобы удостовериться в том, что комната действительно пуста, и очень неясно, но все же могу различить, что дверь осталась приоткрытой… Значит, он вернется. Он вышел, чтобы взять что-то. Что? Меня вдруг пугает совсем простая мысль: я же ничего не знаю о нем. А если… черт, а если… он не только насильник, но и… мне даже страшно додумать, но ведь он может сделать со мной все, что ему вздумается. То есть абсолютно все. Ведь я не числюсь в списке живых ни в одном из известных мне миров. Значит, если ему придет в голову… черт, в ту минуту я готов поверить, что лорд Довилль просто маньяк. И что он может не только насиловать меня, а убивать, медленно и со знанием дела, потому что торопиться ему явно некуда. Что мне известно о нем? Что он бывший Упивающийся, что последние годы он промышляет грабежом и убийствами, что его папаша был, по выражению отнюдь не сентиментального сэра Энтони самым настоящим выродком? То, чего я всегда боялся — беспомощности, плена и пыток… Какого черта я замер на этом треклятом подоконнике?
