Он повернул голову и увидел себя настоящего. Иногда ему казалось, что с ним единственным происходило не взросление, а старение, что он сразу, начиная с шестнадцати, только дряхлел – становился изношенным, уставшим, подгибающимся под тяжестью пережитого. Он видел себя в своей белой рубашке с закатанными рукавами, и казался себе таким взрослым, гораздо старше своих лет, и теперь ему думалось, что он всегда был именно таким, и никогда не был другим, как Слава. Ему никогда не была присуща ловкость, быстрота, плавность движений: он не перепрыгивал через бордюры, не скакал по заброшкам, не бегал по улицам просто потому, что бежать – это быстрее, чем идти. Всегда, с самого детства, он какой-то придавленный, уставший, злой, а быстро и резко умеет только бить.
Мама поставила перед ним кружку с чаем, перебила трескотню Пелагеи:
- Лёва, завтра в три.
Тогда он вспомнил, почему вообще приехал: умер папа. Ничто в квартире не выдавало смерти её хозяина: домочадцы, смеясь и болтая о насущных делах, садились пить чай. Лев чувствовал смесь тревоги и злобной радости:
«Так тебе и надо. Ты заслужил забвения»
«Ты тоже, – вторил ему другой голос в голове. – Когда ты умрешь, все выдохнут с облегчением»
Лев вздрогнул от этой мысли, отложил вилку и спросил:
- Как это случилось?
Это был неожиданный вопрос, прерывающий рассказ Пелагеи на полуслове: она жаловалась на ЕГЭ и говорила, как Льву повезло, что он успел закончить школу раньше, чем ввели эти «долбаные экзамены».
Мама и сестра удивленно посмотрели на него.
- Что? – Пелагея хлопнула глазами.
- Как он умер?
- Утром не проснулся, – ответила мама. – Остановка сердца.
- У него было сердце? – съязвил он.
- Перестань.
На минуту за столом повисла гнетущая тишина, но потихоньку, благодаря Пелагеи и её «долбаному ЕГЭ», они снова разговорились. А потом, после ужина, продолжили разговаривать в своей комнате, обо всяких секретах: о мальчиках, которые нравятся ей, и о мальчиках, которые нравятся ему (ну, точнее – об одном мальчике). Почти на всё, что говорил Лев, Пелагея восклицала: «Как это мило!» или «Как это романтично!». Больше всего её интересовало, целовались они уже или нет, и Лев сказал, что целовались, много раз, и тогда Пелагея пожаловалась, что ещё ни разу не целовалась, и он пообещал ей, что поцелуется обязательно когда-нибудь, и она спросила с шутливой обидой, почему какие-то Славы из Новосибирска так легко находят, с кем целоваться, а она – нет.
- Ну, знаешь, я тоже до Славы не мог найти с кем целоваться, – утешил её Лев.
- Ты что, ни с кем раньше не целовался? – удивилась сестра.
-
И она снова протянула:
- Бли-и-ин, как это мило!
Лев так странно себя чувствовал: когда он уходил, она была маленькой и болтала о мультиках, теперь он вернулся, а она совсем другая, взрослая и обсуждает с ним парней. Казалось, что он секретничает с незнакомкой, и в то же время с кем-то очень-очень близким.
В начале девятого Лев вытащил мобильный и набрал Славе СМСку: «Как дела? Тебя не обижают?».
Ответ пришел в ту же минуту: «Не обижают! Играем с Сашей в монополию».
Лев сначала набрал: «Хорошо», но потом, вспомнив, что все Катины бывшие были геями, стёр свой ответ и задумался. С тех пор, как Артур на вечеринке сказал про Славу «прелесть», с тех пор, как увидел, что другой мужчина пожирает его глазами, он то и дело ловил себя на ревностных уколах: кто-то смотрит на Славу, кто-то говорит со Славой, кто-то проводит время со Славой…
«Хочешь пойти гулять? – напечатал он. – Я могу зайти через полчаса»
«Да, хочу!»
Лев, накидывая рубашку на плечи, не без удовольствия представил, как его визит оборвёт игру. Так им и надо. Он злился: чёртова гора мышц и похож на Геракла, как со Славиного рисунка! Ну, он ему напомнит, что Давидом быть тоже неплохо.
Они сидели на пристани под Дворцовым мостом.
Чтобы до него добраться, они отказались от метро и шли пешком два с половиной часа от Катиного дома через весь Московский проспект. По дороге Слава делился впечатлениями от Петербурга и от Кати: про Петербург говорил, что последний раз был здесь ещё ребёнком, в девять лет, и ему запомнилось, какими высоченными были дома, а теперь, когда ему семнадцать, они кажутся такими низкими, особенно на фоне застраивающегося высотками Новосибирска. Но всё равно ему нравился город и почти всё, что он видел, приводило его в восторг: «Вау, сфинксы! Вау, львы! Вау, Зимний Дворец!».
- Ты что, раньше не видел? – удивлялся Лев.
- Видел, - отвечал Слава. – Но всё равно – вау!
Слава шёл, то перескакивая через плитки, то балансируя на поребриках, и опять казался Льву легким и невесомым.
Катя и Саша тоже приводили Славу в восторг: он сказал, что они с ним хорошо обращаются и кормят. Лев усмехнулся: «Как с котом». Он был благодарен Кате, но при этом иррационально злился на Сашу, и от этого внутренне не соглашался со всем хорошим, что они оба делали для Славы.
