Точнее, не так. Он знал. Он даже купил подарок. Он спросил у Юли: «Что нужно Славе?», а она сказала: «Славе нужен набор масляных красок – чем больше будет цветов, тем лучше». Он пошёл в художественный магазин и нашёл этот набор: в деревянной шкатулке с выдвижными элементами, откидной крышкой на защелках и ручкой для переноски. Внутри были бережно упакованы тридцать четыре тюбика с масляной краской, специальные кисти, мастихин (Лев таких слов не знал раньше), три угольных мелка, растворители, лаки и палитра. Сколько ему это стоило? Ну, почти всего: всей стипендии, которую он благополучно вернул после заваленной сессии, а после «потери кормильца» так ещё и в тройном объеме, и, конечно, всей зарплаты студента-практиканта в должности помощника врача. Другой зарплаты у него теперь не было. В кармане осталось сто рублей до двадцать четвертого апреля – в этих числах обычно и начисляли стипендию.
Но всё равно он чувствовал, что его подарок… как будто неравнозначен тому портрету, что нарисовал Слава. Ну, будто бы он откупается от его праздника, а Слава вкладывал столько сил и ресурсов – наверное, портрет занял у него много дней, а может и недель. Он бы не думал об этом, если бы точно знал, что не может сделать ничего «равнозначного», но он-то знал, что может. У него тоже есть… кое-что.
Вот только можно ли сравнивать его «кое-что» со Славиным талантом к рисованию? Он настоящий художник, в этом никто не усомнится. А если он учится в специальном месте для художников, то почти что квалифицированный, с печатью на лбу: «Это художник, мы проверили». А настоящий ли поэт Лев? Его стихотворений никто не видел, ни один профессионал. Может, если бы он попытался поступить в место для настоящих поэтов, его печать на лбу была бы иной – «Это не поэт, мы проверили». С ним бы даже разговаривать не стали.
И ещё его беспокоило, как легко приходили к нему рифмы, не требуя ни времени, ни душевных мук, ни творческого кризиса. Разве бывают творческие люди без творческих кризисов? Может, это как раз показатель. Всем известно, что проще всего живётся дуракам, значит, проще всего пишется – бездарям.
Стихотворения, на которые вдохновлял его Слава, складывались в голове за считанные минуты: просто и примитивно – почти как «кровь-любовь-морковь». Ему бы писать сопливые строчки для праздничных открыток – там самое место подобному творчеству.
Он сердито захлопнул блокнот, не сразу заметив, как с задней стороны обложки вылетел потрепанный листок в клеточку – наспех вырванный из тетради. Подняв его, он вгляделся в буквы и на долю секунды ощутил почти обморочный страх – сам не понял, почему. Это были стихи, вовсе даже не страшные, просто… Просто о Юре. Он не помнил, когда написал их, но раз они вставлены смятым листком в блокнот, значит, это было очень давно – в четырнадцать лет, когда он только-только узнал, что вообще так умеет – писать стихи. И, не до конца в это веря, несмело записывал их на обрывках бумаги.
Он вчитался в них, возвращаясь на десять лет назад: в больничную палату, где пахло капельницами и хлоркой.
Конечно, это были корявые стихи: Лев видел, как скачет ритм, как сбивается рифма, за такое не ставят на лоб печать «Настоящий поэт». Но всё равно он не посмел назвать их бездарными. Что-то в них было – что-то заставляющее сжиматься сердце. А может, ему так казалось, потому что они были о Юре. А может, он просто жалел себя-младшего, не желая отказывать этому мальчику в таланте. Этому мальчику, в своём время, и так во многом отказали.
Написать бы что-нибудь такое же чувственное для Славы. Но это казалось почти невозможным: разве стихи о любви, об ответной счастливой любви, бывают нормальными?
