Дверь заскрипела и в уборную шагнул бритый мальчик с подбитым глазом. Лёва решил вернуться в палату, чтобы не смущать человека в этом туалете без кабинок. По дороге размышлял: получится ли что-нибудь толковое, если он перестанет принимать таблетки и накопит их для самоубийства? С другой стороны, тоже страшно: выпьешь, а потом не знаешь, сдохнешь или проблюёшься.
Едва он, сонно покачиваясь, завернул в свою палату, как что-то налетело на него, стукнулось в живот и закричало:
- Лёва!
Конечно, это было не «что-то», а «кто-то». Лёва, пробираясь к реальности через замутненное сознание, не сразу сообразил, что перед ним Пелагея. Она обхватила его за талию и сдавила с такой силой, что он не на шутку заподозрил сестру во владении удушающими приёмами.
- Всё, отпускай, - прохрипел он, погладив девочку по белобрысой макушке.
Отпустив, Пелагея тут же взяла его за руку и повела к кровати, как будто это он – маленький, а не она. Там, на краешке, придерживаясь за живот, сидела мама: увидев Лёву, она улыбнулась и нежно потрепала его по лохматым волосам.
- Тебе получше?
- Угу.
Он забрался в постель, следом за ним туда же забралась Пелагея, беспардонно уселась к нему на колени и… расплакалась. Голубые глаза стали огромными, как монеты в пять рублей, по щекам покатились слёзы и быстро-быстро закапали на больничные простыни.
- Ты чё ревёшь? – не понял Лёва.
- Я думала, ты умрёшь, - всхлипнула Пелагея.
Лёва чуть не спросил, откуда она знает о его планах. Но, спохватившись, изобразил удивление:
- В смысле? Когда?
- Когда ты тут лежал, - пролепетала она. – И у тебя была температура сорок один. А папа сказал, с такой не живут.
- Ну… - Лёва смутился, словно был виноват в своей температуре. – Уже не сорок один, уже тридцать восемь. С такой живут.
- Ты же не будешь… опять?
- Что опять?
- Болеть обратно.
У Лёвы в груди неприятно сжалось. Ему показалось, что он обманывает её.
- Я не буду… болеть обратно.
Она облапила его за шею, ткнулась носом и мокро прошептала:
- Ты меня напугал. И маму напугал. Ты даже папу напугал.
Лёва усмехнулся на этом – «даже папу», но Пелагея больно стукнула его кулаком по грудной клетке.
- Не ржи, я серьёзно!
Шутливо закашлявшись, Лёва ответил:
- Я не ржу!
Он хотел развеселить её этим кривлянием, но сестра смотрела с такой серьёзной, почти взрослой тоской, что он не решился продолжить дурачество. Он вдруг представил, как найдёт способ умереть, как сделает это, и тогда не он, а она, его сестра, придёт к нему на могилу, и будет лежать на земле, и рыть могильный холм руками, и грязь будет забиваться под её, а не под его ногти.
Лёва вздрогнул от этой картинки, застывшей перед глазами, раздраженно мотнул головой («Чё за бред в голову лезет?») и заверил Пелагею:
- Я скоро поправлюсь. Честно.
- Кто врёт, тот дурак.
- Я не вру.
Он протянул ей ладонь, а Пелагея звонко хлопнула по ней сверху – так они скрепляли все братско-сестринские договоры, возникающие между ними.
Успокоившись, сестра перебралась с Лёвиных колен поближе к маме, а Лёва, глянув на мать, спросил:
- Ты как?
Та опустила взгляд на свой живот.
- Да ничего вроде, стала часто толкаться…
Лёва заметил, что в последнее время мама на вопрос: «Ты как?» отвечает про свой живот, а не про себя. Правда, если быть совсем уж честным, то её обычно о нём и спрашивали – о животе. Будто беременная женщина превращается в одно большое пузо и перестаёт быть собой, со своими проблемами, со своими страхами, со своими радостями – личными, в отрыве от ребёнка.
Лёва, перебивая, покачал головой:
- Нет. Как
Мама будто бы удивилась:
- Нормально.
- Дома всё хорошо?
Под этим вопросом он имел в виду: «Отец тебя не обижает?», и мама понимала, что он спрашивает именно об этом.
- Всё хорошо, - ответила мама.
«Соврала», - с грустью подумал Лёва.
Она взяла его руку, прижала к своему животу, и Лёва почувствовал лёгкий толчок. Он вспомнил, что это уже было раньше, в детстве: когда он, пятилетний, говорил: «Дай пять» и прикладывал руку к маминому животу. Пелагея всегда отзывалась.
Сейчас она, проследив за Лёвой, возмутилась:
- Эй, я тоже хочу!
Мама прижала ладонь Пелагеи к себе и сестра, выждав несколько секунд, завороженно протянула:
- Ва-а-а-у…
- Это жизнь, - сказала мама.
- Это жизнь, - произнесла сестра в тон ей.
«Это жизнь», - мысленно повторил Лёва.
Мама с сестрой просидели в палате целый час, до полудня, а потом, когда они ушли, почти сразу заявился Власовский. Деловой, как депутат, в рубашечке и с портфелем в руках. Принёс апельсины. Виновато сказал:
- Не знал, что ты любишь, но апельсины вроде любят все.
- Кроме аллергиков, - усмехнувшись, добавил Лёва.
Он испугался:
- Ты же не?..
- Не, всё нормально. Спасибо.
Яков неловко помялся на одном месте, потом кивнул на кровать:
- Можно мне?.. – он отчего-то недоговаривал фразы.
Лёва, отодвинув одеяло в сторону, кивнул:
- Садись.
Власовский присел на край кровати.
- Как себя чувствуешь? – негромко спросил он.
- Нормально. Температура спадает.
- Я не про температуру…
Лёва тяжело вздохнул.
- Не знаю. Плохо.
- Если ты захочешь об этом с кем-то поговорить, то можешь со мной.
