А Шева плакал, орал до визга, до хрипоты, до потери голоса, у него вздувались вены на шее и лопались сосуды в глазах, и он всё равно продолжал орать, уже бесшумно, бил ногами и руками по стенам, и требовал, чтобы Лёва вернул ему клей. Когда требования не сработали, он начал умолять, унижаться, падать на колени, и жарким шепотом (голос-то сорван) повторял: - Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Скажи, куда ты его дел? Умоляю, умоляю, я сделаю всё, что ты захочешь, что угодно!
Лёва чувствовал себя стыдливо и унизительно – так, будто ему приходилось ползать на коленях, и он, пятясь от Шевы, сдавленно просил:
- Прекрати, пожалуйста. Встань.
Заливаясь злыми слезами, Шева не унимался:
- Ну, хочешь, я отсосу тебе или хер дам потрогать, ты же голубой!
Лёва так опешил, что чуть было не спросил: «Откуда ты знаешь?». Но истерика Шевы сделала новый виток:
- Ты, наверное, поэтому его и забрал, хочешь меня шантажировать, хочешь, чтобы я делал тебе всякие мерзости за клей, ну давай, я их сделаю, говори, что тебе нуж…
- Заткнись, - холодно оборвал его Лёва.
И, в отличие от всех предыдущих просьб, эта – сработала. Шева резко замолчал.
- Я его выкинул.
- Куда? – одними губами спросил Шева.
- В мусорку.
Шева начал вставать с колен.
- Вот здесь? Во дворе?
Лёва растерялся:
- Ты… Ты собираешься рыться в ней?
Шева, ничего не ответив, поднялся и, пошатываясь, на дрожащих ногах направился к двери.
Лёва понял: это война. Первый бой он проиграл.
- Ладно, подожди.
Шева обернулся.
- У меня дома есть клей, - негромко произнес Лёва. – Я тебе принесу.
Пелагея читала по слогам:
- Я лю-бо-вал-ся им, я дер-жал его в сво-их объ-я-ти-ях, я за-бы-вал се-бя ра-ди его кра-со-ты…
Слова она произносила нарочито «правильно», как по написанному, если «его», то обязательно выделялся «гэ», если «любовался», то делала акцент на букве «о» в середине.
- Ка-ко-е бла-жен-с-тво за-бы-вать се-бя ра-ди дру-гих…
В комнате стоял полумрак, только настольная лампа тускло горела над книжкой. Сестра сидела за письменным столом, склонив голову над текстом, и водила указательным пальцем под каждым словом.
Лёва рывком поднялся с кровати, прошёл к столу.
- Что это за книжка? – спросил он, выдёргивая из рук сестры хрестоматию за второй класс.
Пролистав две страницы назад, он увидел заголовок: «Г.Х.Андерсен. Чайник».
- Понятно, - буркнул Лёва, возвращая Пелагее книгу.
Он шагнул обратно, к своей кровати, и сел на клетчатое покрывало. В последнее время ему во всём мерещились знаки: будто все книги и фильмы про Шеву.
В коридоре послышался шум: захлопали дверцы антресолей, кто-то нервно выдвигал и задвигал обратно ящики комода. Впрочем, ясно было – кто.
- Опять ты в моих вещах порядок наводишь! – из-за двери голос отца звучал приглушенно и будто бы не так злобно, как обычно.
Мама едва слышно оправдывалась:
- Да я вообще не лезу в твои вещи…
- Всегда тут лежали два тюбика, теперь ни одного!
- Я ничего не брала.
Лёва внутренне сжался, вцепившись руками в покрывало.
- А кто их тогда взял!.. Лев, иди сюда!
Пелагея, вздрогнув, перестала читать. Лёва поднялся с кровати и медленно пошёл к двери – всё это время сестра не сводила с него больших напуганных глаз. Прежде чем выйти в коридор, он с вымученной бодростью подмигнул девочке.
- Где клей? – резко спросил отец, едва Лёва оказался перед ним.
- Я не брал, - ответил он, и удивился, как пискляво это прозвучало.
Ему стало противно от самого себя: какой он жалкий рядом с отцом, совсем не такой, как перед парнями в подвале.
Папа долго смотрел ему в глаза: радужка – небесно-голубая, как у самого Лёвы, и вообще, он весь – будто бы и есть Лёва, только на двадцать лет старше. Раньше мальчик этого не замечал.
Лёва не выдержал – отвёл взгляд первым.
- Значит, и до этого докатился, выкормыш, - стекленея взглядом произнёс отец.
«Выкормыш» – так он называл его с детства. Сыном, ребёнком, да хотя бы отпрыском – нет, никогда. И Пелагею приобщал к этому слову, когда ругался с матерью: «Опять твои выкормыши бардак устроили!».
- Папа, я не…
Не слушая его, отец вкрадчиво проговорил, указывая на выдвижной ящик комода:
- Здесь лежали два тюбика. Сейчас нет ни одного. Я их не брал. Мать их не брала. Где они?
Лёва, переглатывая, попятился назад.
- Я-я-ясно, - протянул отец и, сделав два шага в сторону – к кладовке.
Распахнул полированные дверцы, зашарил рукой внутри. Лёва прикрыл глаза, вспоминая: на левой стенке кладовки три крючка – на двух из них висят охотничьи ружья, на третьем – резиновый прутик, обтянутый кожей. Жокеи бьют такими лошадей. Отец – Лёву.
- Иди в комнату и снимай футболку, - с ленцой в голосе приказал отец.
- Папа…
- Я кому сказал! – гаркнул он, и у Лёвы заложило уши – больше от страха, чем от крика.
Лёва шагнул назад, в их с сестрой спальню, и негромко попросил Пелагею:
- Выйди.
Сестра, помедлив, осторожно спустилась со стула. Проходя мимо Лёвы, она дотронулась до его руки своей маленькой ладошкой. Потом вышла.
И зашёл отец.
Лёва стянул через голову домашнюю футболку с облупившейся желто-оранжевой надписью «Jumanji». Вопросительно глянул на отца.
- Спиной, сам не знаешь, что ли… - бросил тот.
