- Чё? – присвистнул Кама. – Котик, ты ничего не попутал?
- Я тебе не «котик», - отчеканил Лев. – Даже в тюрьмах есть какая-то мораль, а в твоей помойке – никакой.
Кама нехорошо прищурился, поднимаясь с кресла-качалки, и Лёва, развернувшись, метнулся к двери. Понял: если начнётся драка, ему не выстоять против всех.
- Ну да, ляпнул херню и теперь трусливо сигаешь, - усмехнулся Кама. – Да ты притормози, может, поговорим.
- Я тебе уже всё сказал, - бросил Лёва, прежде чем оказался за дверью.
Он задержался у выхода, чтобы отдышаться (странно, не бегал же), и запоздало подумал: как он на них сказал — «выкормыши». Отцовское слово.
Лёва услышал, как там, в подвале, заскрипели ножки табурета. Совсем близко раздался извинительный голос Шевы:
- Подождите, я щас, я с ним поговорю. Он не хотел.
И Шева выскочил из-за двери следом за Лёвой. Удивленно затормозил на пороге: было видно, что он разогнался для бега.
Лёва вопросительно посмотрел на него: чего, мол?
Шева зашипел:
- Ты совсем что ли? Так и засыпаться недолго.
У Лёвы вся злость куда-то схлынула – осталась в подвале, в том движении, когда он дёргал наушники Камы. Сейчас не было ничего: слабость и пустота.
Устало он проговорил:
- Ты правда собираешься идти с ними?
- А что делать? – Шева трусливо поежился.
- Не идти.
- Я не могу.
- Можешь.
- Слушай, после этой твоей сцены, если я тоже не пойду, это будет выглядеть…
- Как будто ты хороший друг? – подсказал Лёва.
- Если бы, - фыркнул Шева.
- Ясно.
Лёва разочарованно замолчал, отводя взгляд от Шевы. Тот виновато потупился. Спросил, шмыгнув носом:
- Что «ясно»?
- Если ты пойдёшь бить его, значит, ты и меня бы пошёл бить.
Шева возмущенно развёл руками:
- Ну, это же не ты!
- А в чём разница?
- Ты – мой друг. А он… никто.
- Вот как, - задумчиво проговорил Лёва.
Ему стало грустно, гадко и непонятно. И самое непонятное: почему он не может взять и разлюбить этого трусливого дёрганного торчка, у которого мозг всё больше и больше сжимается в орех от вонючего клея (и это заметно до безобразного – как он тупеет с каждым днём). Но Лёва, глядя на серое исхудавшее лицо, будто бы видел не его, а прежнего Юру – весёлого, идейного, безбашенного, слегка глуповатого, но такой очаровательной глупостью. Может быть, не только у Шевы, но и у него, у Лёвы, искаженная реальность.
Может, он видит в нём то, чего давно уже нет?
Лёва изучал расписание на первом этаже: у «Б» класса пять уроков, у «А» – шесть. Последний – физика. Лёва поморщился от предчувствия неприятностей: у Григорича пропускать себе дороже – он потом на контрольных даёт индивидуальный вариант «прогульщикам».
Шева, остановившись за Лёвой, глянул на расписание через его плечо. Лёва обернулся.
- Идёшь на физику? – с прохладой в голосе спросил он. Всё ещё злился за вчерашний разговор.
Шева помотал головой:
- Не.
- Почему?
- Да как-то не охота, – он пожал плечами и, отступив на шаг, устремился к гардеробу.
Лёва усмехнулся про себя этому «не охота». Нужно было найти Власовского.
Он караулил Якова на втором этаже возле спортзала – пятым уроком у «Б» класса была физкультура. Левое крыло второго этажа было полностью отдано спорту и спортивным достижениям: в холле висел стенд с кубками и медалями, а за ржавой фигурной решеткой располагались раздевалки и спортзал.
Пока Лёва делал вид, что очень увлечен разглядыванием кубков школьных команд по баскетболу и гандболу, в мужской раздевалке началась шумная перепалка с криками и ржачем. Крик был непонятный, а вот ржач – очень понятный: противный и уничижительный.
Из раздевалки выскочил Яков с раскрасневшимся лицом – Лёва отметил, что даже в футболке и спортивных шортах он выглядит, как уставший интеллигент. Остановившись возле раздевалки для девочек, Яков выпрямился и аккуратно постучал в дверь костяшкой указательного пальца. Из раздевалки мальчиков доносился хохот: - Прости, Яша, мы думали, тебе с девочками будет комфортней!
Лёва сразу понял, что случилось: вещи Якова закинули в девчачью раздевалку. Избитый трюк.
Чья-то копна рыжих волос выглянула из-за девчоночьей двери и с показательным цоканьем Якову вернули пакет с вещами. Развернувшись, он направился обратно к мужской раздевалке, но парни захлопнули дверь перед его носом и держали изнутри, не позволяя открыть. Гоготали при этом на весь этаж.
Из спортзала высунулся Костолом – физрук старшеклассников. Костоломом его прозвали за неприятную манеру выкручивать ученикам руки и ноги во время упражнений («Ну, кто так делает? Вот сюда руку, сюда» – и тянет до хруста в костях). Власовский сразу обратился к нему за помощью: - Алексей Евгеньевич, меня не пускают, - он взглядом указал на дверь раздевалки.
- И чё? – пробасил тот.
- Скажите им.
- «Скажите им», - противным голосом повторил Костолом. – Власовский, ты ж не в первом классе.
И Алексей Евгеньевич, открыв фигурную решетку, шагнул в спортивный холл, ухмыляясь собственной остро́те. Яков этого не видел, а Лёва, к которому физрук как раз повернулся самодовольным лицом, очень хорошо разглядел его гнусное выражение.
