Но Яков ответил:
- Я не смогу. Ко мне придёт один парень.
Помрачнев, Лев уточнил:
- Что, прям в шесть часов?
- Прям в шесть, - ответил Власовский с явной улыбочкой: будто бы удовольствие получал от этого издевательства.
Лев, ещё не сразу осознав, что чувствует, чуть было не предложил другое время или другой день, но проснувшаяся гордость вовремя дала о себе знать. Он бросил трубку.
«Сука, сука, сука»
Лев заходил по комнате, не зная куда деть подступающую ярость. Что такого сломать, порвать или ударить, чтобы отец не заорал из соседней комнаты? Он начал открывать все ящики и шкафы – просто так, чтобы хоть что-то делать, чтобы часть внутреннего раздражения вкладывать в эти действия. Выдернул ящик прикроватной тумбочки, кинул плюшевого зайца в стену, распахнул створки шкафа с одеждой. Последнее действие определило всё, что случилось дальше.
В глаза бросилась бита, наспех запрятанная под одежду (но рукоятка всё равно высовывалась наружу из-под вороха футболок). Её вид неожиданно успокоил Льва: агрессия не исчезла, нет, но она будто бы капсулировалась: сжалась в маленькую капельку, затаилась в сердце и принялась ждать своего часа.
Лев мрачно усмехнулся: как же он раньше не понял, что нужно делать?
.
Белая рубашка, джинсы с тонким ремнем, туго завязанные берцы. Бита за пазухой (предусмотрительно накинул бомбер) шершаво царапала грудь через тонкую рубашку. Так начинался вечер субботы.
Лев шёл к Якову абсолютно спокойный. Катя будет говорить ему, что он был не совсем в себе, как бы выведенный на эмоции, оправдывая его, она даже скажет: «В состоянии аффекта». Но не было никакого аффекта. Он шагал по улице, слушал Placebo в наушниках и точно знал: он прождал весь день. Со вчерашнего вечера. Вряд ли можно было встретить в этом городе более взвешенного и адекватного человека с битой, чем он.
Перед квартирой Якова он вытащил наушники-капельки из ушей, аккуратно обмотал вокруг плеера (чтобы не запутались) и нажал на дверной звонок.
«Надеюсь, помешал».
Дверь открыл Яков. При виде Льва он напрягся и разочарованно сообщил:
- Блин, я думал, это бабушка.
Лев обрадовался, что её нет дома: всё-таки не хотелось втягивать в такие разборки хорошего человека. Может быть, единственного хорошего во всей этой истории.
Он шагнул в квартиру, не дожидаясь приглашения и, отогнув полы куртки, вытащил биту.
- Так, стой, - тон Якова моментально изменился: он начал разговаривать со Львом, как с душевнобольным. – Давай всё обсудим.
- Не хочу обсуждать, - бросил Лев, проходя в комнату (конечно же, не разуваясь). – Где этот уебок?
Уебка не было. Не было даже никаких признаков уебка: ни чужих вещей, ни наспех застеленной кровати. Лёва мысленно усмехнулся: ему что, начать в шкафы заглядывать, как в анекдотах?
Он обернулся к Якову:
- Где он?
Тот, выйдя из сумрака коридора, тоже остановился на пороге комнаты. Посмотрел на Льва сердито и виновато одновременно.
- Где он?! – повторил Лев уже громче. – Ещё не пришел? Уже ушел? Где?
- Не было его, - негромко ответил Яков.
- Отменили встречу? Что так?
- Нет, - он отвернулся, уткнулся взглядом в торшер возле кровати. – Его вообще не было.
Лев опустил биту, не совсем понимания, что он имеет в виду.
- Это как?
- Никого не было, - раздраженно пояснил Яков. – Я ни с кем не спал, я их всех придумал.
Лев чуть биту не выронил из рук. Перехватив её покрепче, он хрипло уточнил:
- Зачем?
- Чтобы ты ревновал.
- Чтобы я ревновал?
- Я думал, так ты поймешь, что неравнодушен ко мне.
Лев почувствовал, как начинает злиться пуще прежнего. Рукоять биты врезалась в ладонь, оставляя занозы – с такой силой он её сжал.
Клацнув зубами, он процедил:
- Что за ебаные эксперименты над моей нервной системой, сраный ты психолог?
- Это не эксперименты… - начал оправдываться Власовский.
- А что это, блять? Ты изводил меня этой херней полгода. А теперь говоришь, что всё придумал.
Яков качнулся от него – Лев сам не заметил, как, опустив биту на пол, шагнул вперед.
- Я люблю тебя, - тихо сказал Яков, отступая.
- Что ты? – прищурился Лев.
- Люблю тебя, - повторил он.
Лев ударил его кулаком по лицу, снося очки с тонкой переносицы.
- Не смей мне этого говорить.
- Лев, успокойся, пожалуйста.
- Я спокоен.
- Я бы не сказал.
Власовский упёрся спиной в стену: дальше отступать было некуда. Лев смотрел на него, теряясь в нахлынувших эмоциях. Он злился, и эта злость побуждала ударить Якова ещё раз. Но в то же время ему было его, такого взъерошенного и растерянного, жалко, и жалость требовала опустить руки. А ещё было жаль самого себя – обманутого, изведенного, с целой горой новых комплексов, которых у него никогда не было раньше – и эта жалость, она… Нет, она не хотела, чтобы Лев бил Якова. Она вынуждала расплакаться. И была, кажется, сильнее всех остальных чувств, но Лев помнил, что плакать нельзя. Особенно сейчас: когда пришёл с битой драться. Особенно когда тебе почти шестнадцать лет.
