Дверь во вторую комнату, расположенную напротив той, где я находилась, была закрыта, и я, преодолев неприятное чувство, что там может обнаружиться нечто неожиданное, поспешила распахнуть ее: обычная спальня со шкафом для белья от старого польского гарнитура, купленного еще в пору моего детства, и такой же старой кроватью. Трюмо тех же времен было, конечно, не завешено — и мое собственное, бледное и встревоженное лицо, тут же отразилось в нем. И везде — пыль, пыль, пыль.
Я прошла в кухню. Желтоватые пеналы дешевого гарнитура и чистая электроплита. Коричневые с оранжевые цветами, уже несколько выцветшие, шторы, керамические вазы и кувшины на широком подоконнике, засохшие розы в красивой вазе. Сколько простояли здесь мертвые цветы? Полгода? Год?
Внезапно я вспомнила, как в этой кухне сестра делала мне, маленькой, бутерброд с маслом: она посыпала масло сахаром и, разрезав хлеб на несколько ровных квадратиков, сказала, что теперь получилось настоящее печенье.
Я открыла дверцу одного из кухонных шкафов и увидела банку растворимого кофе. В другом пенале я нашла чашки. Чайник стоял на столе. И, подчиняясь неясному побуждению, пришедшему, видимо, из моего детства, вскипятила на плите чайник, потом насыпала в чашку кофе и только тогда, заварив кофе и поставив чашку на журнальный столик в комнате, наконец, достала дневниковые записи сестры из желтого тома «Тысячи и одной ночи».
Четвертый том, четвертая полка… Случайность? Или сестра придавала значение числам?
Я еще помедлила прежде, чем начать читать. Кофе получился крепким, но горьковатым. А в окно были видны ветки старого морщинистого тополя. Мне показалось, что моя скорбная печаль о сестре и о детстве отделилась от моей души и, точно легкий дымок, отлетела к противоположному креслу, осела на его скромную обивку и приняла очертания, едва проступающего в прозрачном воздухе тонкого женского силуэта.
«Дорогая моя сестра, — писала Анна, — из моего дневника, который и писался — удивишься! — как обращение к тебе, ты узнаешь о моей жизни все. И все — о моей любви. Впрочем, мы — люди, отравленные самоанализом, а я — еще и так называемой профессиональной психологией, — уже не можем с точностью сказать, есть ли то роковое чувство, которое захватывает нас и загоняется нами часто в наше подсознание, действительно то, что во все времена называлось любовью. В конце моих записок ты найдешь мою г л а в н у ю просьбу, которую я прошу тебя исполнить.
Но сначала я хочу тебе сказать, что, кроме тебя, у меня нет никого. И у тебя теперь никого нет Отец — что он? — другая семья, другой ребенок. Да и с его эмоциональной холодностью он всегда был от нас далек. Никого.»
Неправда, подумала я, а мой Максим? И тут же решила обязательно позвонить ему вечером из гостиничного номера Пусть, дуралей, убедится, что я улетела от него не к любовнику!
«Я хочу, чтобы ты вместе со мной, точно анатом, исследовала все то, что я расскажу тебе. Живая вода твоего сопереживания вернет всему, изложенному здесь, жизнь! И есть у меня надежда, может быть, немного тщеславная — ты опубликуешь когда-нибудь мои записи. Мою историю любви.
Я так влюблена была всегда в Марину Цветаеву. Мне даже казалось, что в прошлом воплощении — а я верю, что душа действительно бессмертна — я была Мариной. А ты моей дочерью, которую я не уберегла. В этом воплощении, я знаю, тебе суждена долгая жизнь. И твои дочь и сын, мне почему-то думается, у тебя будет двое детей, станут очень счастливыми. Они будут и моими детьми тоже.
Ты никогда не думала, что Марина и ее сестра Анастасия — это один и тот же человек. Человек и его тень. Марина погибла — но часть ее, а точнее, ее душа, вселилась в ее сестру и дожила свою жизнь уже в ином образе. Ведь тень и в самом деле несет материальную энергию жизни человека. Недаром египтяне в древности считали, что пока живо изображение или имя, человек жив и его двойник Ка продолжает существовать на Земле…
Мы с тобой, Дарья, один и тот же сосуд, только созданный родителями дважды. Зачем?
Но вот Марина умерла, а ее Анастасия до восьмидесяти девяти лет жила только романами, питавшимися из поэтического источника Марины. Это сама Марина продолжала так будоражить души, вдохнув неуемную страстность и девичье любопытство в свою тень. Анастасия с т а л а Мариной, поскольку любой хранитель художественного музея есть лишь очеловеченный замысел владельца — того, кто создал все шедевры. Разве знали бы мы об Анастасии, скромной беллетристке двадцатого века, если бы не магический замысел Марины? Но, кто ведает, не забылась бы и Марина, если бы не жила ее душа так долго в образе стойкой Анастасии?
Ты вправе упрекнуть меня. Да, я не создала прекрасных произведений искусства. Но разве одна — но трагическая и прекрасная — и с т о р и я л ю б в и не стоит великой людской памяти?…»
Я допила уже холодный кофе, отложила в сторону тетрадки и подошла к окну. Деревья, ждущие тепла, чернели вокруг заглохшего фонтана.
Так вот какую роль уготовила мне моя истеричная (прости меня, Господи!) сестра! Роль своей тени!
