— Ну уж это ты загнул, папа!
— Ладно, — Анатолий Николаевич тихо рассмеялся, — ищи сама. А если найдешь — не медли.
— То есть?
— Ребеночек ведь нужен тебе, а?
Звонок в дверь! Идет паршивец. Как мужик ноль, а гонору на километр. Если бы не его мозги, не стала бы с ним спать ни за что!
— Привет!
— Привет.
Очкарик, дылда, килька, — это Ольга мысленно.
— Не мог раньше: супруженция заставила Катюку укладывать.
— Не болеет дочурка? — Притворно ласково поинтересовалась, расстегивая пуговицы его джинсовой рубахи. — Волосатик ты мой.
— А ты моя куропаточка, — он быстро запустил руку под ее кофточку и застонал
….
— Ну не так сразу! — Только и успела выкрикнуть она.
— Эх! Уже! — Но физиономия его не выказала никакого огорчения.
Она, полуголая, засмеялась.
— Чего ты?
— Так у меня опасный день, а мы без страховки!
— Обойдется!
Вскоре он собрался уходить.
— Я и так сказал, что пойду, посмотрю у приятеля дискету, что-то моя не открывается в Word, а приятель у меня программист.
— Это Юрка?
— Ну да.
— Познакомь поближе.
Она хотела, чтобы он, приревновав, остался. Но он (все эти ученые страшные прагматики и рационалисты!) быстро, по-солдатски, оделся, собрался и уже в дверях, как бы между прочим, спросил:
— У твоего папаши место завлаба освободилось. Поговоришь?
Так просто попросил, будто они с Ольгой всегда считали, что ему нужно работать у папаши.
— А ты, однако, с сутенерскими наклонностями, — грубовато пошутила она.
Но, разумеется, с отцом вечером поговорила.
В старомодной пижаме, он носил такие полосатые еще с послевоенных лет, когда был почти мальчишкой, сидел он в кресле — качалке, читал газету и негромко поругивал местные власти.
— Чего? Кого? — Не сразу понял он. — Как фамилия?
Ольга объяснила.
— А тебе он кем приходится? — Он снял очки и глянул на Ирму Оттовну, которая вошла из кухни и встала, прислушиваясь к разговору.
— Хороший знакомый.-
Отец сразу сообразил все — усмехнулся.
— Ладно, подумаю. И Володя наш сначала у меня пригрелся. Уж потом пошел в другое место…
— Это он, чтобы тебе, папа, не надоедать и дома, и на службе, — ввернула Ольга.
Мать по-прежнему молча стояла и смотрела на них.
— Глядишь, и у вас сладится.
— Да, нет, он женат.
— Сегодня женат, а завтра холост, — прищурившись, произнес отец.
И тут Ирма Оттовна зарыдала. Она упала на диванчик, ее плечи забились, руки стали судорожно хватать ворс на пледе. Ольга подскочила к матери, встала на колени с ней рядом.
— Ну, мамочка, мама успокойся! Что с тобой, что?!
Надо сказать, и на Анатолия Николаевича рыдания всегда такой сдержанной жены произвели жуткое впечатление — у него даже сердце закололо.
— Уйди, Оля, — тихо попросил он, — я сам с ней побуду.
Мать привстала, повернула к нему красное жалкое лицо, закричала: «Нет, нет, Оля, не уходи!!! Я не могу с ним!..»
Анатолий Николаевич почувствовал, что пол закачался под ним. Он с трудом сделал несколько шагов по комнате, вышел на крыльцо. Свежестью июньского вечера пахнуло — точно кто-то погладил кожу прохладной дружеской рукой. Поеду сейчас к Аглаи, нет сил.
А назавтра Ирма Оттовна легла в больницу на обследование.
10
Нельзя сказать, что мужчина с горящими глазами, одетый в джинсы и вязаный джемпер, обалдело уставившийся на нее в коридоре института, не понравился Ане. Может быть, даже наоборот — сначала она сама его заметила — такие черные яркие глаза! — и очень захотела, чтобы и он ее заметил, а уж потом он обалдело уставился, — так выразился Дима, сослуживец, который все потом про Владимира Ивановича ей и рассказал. Тридцать три. Женат. Здорово рисует орнаменты. При чем тут орнаменты, удивилась она. Но он действительно здорово рисует орнаменты. Ну и что? Ему бы кладбищенские оградки делать на заказ. Был бы давно знаменит.
У Димы юмор, однако! Аня надула алые губки. Дима и про семью яркоглазого рассказал: двое детишек, неработающая жена — принцесса, есть еще и ее сестра, светская пантера, квартира, дача, в общем очень стабильный, крепкий дом.
И Аня вроде к встреченному в институтском коридоре мужчине интерес потеряла. А Дима, отметив, что выражение лица у нее стало грустное и скучающее, сразу же пригласил в кино. Старомодно? Но так приятно! Она даже улыбнулась. Но в кинотеатр идти отказалась — солгала: не с кем оставить мать.
А в субботу позвонила Ленка — поедем загород, на дачу к моему приятелю Гошке, покупаемся, позагораем.
И Аня согласилась.
В сущности, ничего такого в Аниной наружности не было, отчего можно было мгновенно сойти с ума, так ей потом противным голосом нудел Гошка, влюбившийся в нее и сразу решивший на ней жениться Обычная жердь, каких много. Ну волосы пушистые, длинные, ну глаза… а вот глаза какие-то не женские, не девичьи, когда она их опускает, ресницы долу, так сказать, то просто куколкой становится, а когда на тебя смотрит прямо, в упор, такое ужасное чувство, словно тебя рентген просвечивает, начинают по коже мурашки бегать.
