— Так у меня прадед был гипнотизер, — смеялась она, слушая Гошку. Гоша сам-то очень эффектный — пшеничный блондин, высокий, глаза зеленые… Но — ску-у-учен! Так Елена определила, еще когда вместе мазали ресницы перед тем, как бежать на вокзал к электричке. Ску — у — учен, как энциклопедический словарь.
— А я люблю словари! — Аня затаенно улыбнулась. — И — энциклопедии.
— Гипнотизер? — Переспросил Гоша. — Не врешь?
— Нет. Он однажды попал в скверную историю: внушил одной даме, что у той дочка — Комиссаржевская, даму потом свезли в сумасшедший дом, потому что она все театры замучила, требуя дать ее дочери первые роли в спектаклях.
— А потом это как его…разгипнотизировали ее?
— Не знаю, — сказала Аня небрежно.
— А еще что твой прадед делал?
— Он внушил прабабушке к нему такую страстную любовь, что прабабушка бросила родительский дом, весьма обеспеченный и приличный, поссорилась со своим отцом, запретившим ей брак с каким-то бродячим полуколдуном — полуиллюзионистом, вышла замуж за моего прадеда — и всю жизнь прожила с ним, как сомнамбула, пока не скончалась. И умерла она загадочно: вышла на балкон ночью, при лунном свете, протянула руку… и…
— Что? — Гошкин голос дрогнул Ночь. А на него еще в детстве, в лагере, такие мистические жутики действовали.
— Перила сломались.
— Она разбилась?
— Потом как-нибудь расскажу.
— Н у вот, — обиделся Гошка, — заинтриговала, а потом показала шиш.
— Это мой характер, — Аня засмеялась. — И вообще, ты слишком впечатлительный. Как девушка!
— Эй, где вы там? — Лена выползла из соседней комнаты, заспанная. — Я уже сон видела, а вы все сидите. Пьете?
— Уже напились, как дикие скифы, — Гоша усмехнулся.
— Ладно заливать, — она взяла в руки и покрутила едва начатую бутылку сухого вина. — Небось целовались?
— Вежливая ты, Елена, — сказал Гоша, — другая бы спросила — уже натрахались, а ты так по-пионерски.
Утром они отправились на реку. Голубовато — белый туман полз по воде и, поднимаясь вверх, исчезал, поглощенный солнечными лучами. В береговых кустах пели птицы. Хранящий узорные следы волн, еще влажный песок незаметно становился сухим и рассыпался крохотными ящерками между босых пальцев ног, прибрежная галька уже теряла свою разноцветность, почти сливаясь со здесь и там побледневшим песком, а на корягу, чернеющую у воды, присела утренняя сереброкрылая стрекоза…
— Хорошо-то как, — сказал Гоша. — Как в раю.
Аня глянула на него и улыбнулась.
Когда она загорала, ее почти болезненная худоба становилась привлекательной, и сейчас, смуглокожая, она нравилась себе и потому ей нравился и весь мир. И даже Елена со своей тяжелой грудью и грубоватым подбородком. показалась ей вдруг красивой.
— Елена, ты прелесть, — прошептала она. Гоша не услышал, но, возможно, Ане и не хотелось, чтобы он услышал, а Лена повернулась и улыбнулась так по-женски горделиво, что Ане вдруг стало ясно, она и сама считает себя красивой и ей безразличны любые сторонние оценки.
— Приятный ветерок, — сказала Елена. — Когда ветер, кожа быстрее загорает…
Гоша уже плавал, его голова казалась все меньше и меньше, а над ней, высоко-высоко в небе таял снежный след самолета.
Снежный — нежный… Аня прикрыла глаза, почувствовав именно нежность ко всему, ко всему — и к Елене, и к Гоше, и к этой сильной реке…
— Пойдем поплаваем, — Елена стояла над ней и на черных волосах ее упругих ног поблескивали капельки пота. — Жара!
Так быстро и незаметно, стало припекать. Аня тоже поднялась, и они с Еленой побежали, разбрызгивая воду и мальков, вдоль кромки реки, хохоча просто оттого, что они молоды и свободны.
Потом они снова, уже все вместе, лежали на песке и Гошка смешил их студенческими историями: он перешел на четвертый курс университета и уже опубликовал две статьи в университетском научном сборнике: одну о Юнге, а вторую о Фрейде.
— … простите, юноша, сказал профессор, но мое либидо пропело свою так сказать либидиную песню, поэтому не станем больше о Фрейде, поговорим лучше о Блюме Вольфовне, дай Бог ей долгой жизни в русской патопсихологии, по которой у нас, собственно, и зачет.
— И что же юноша? — Поинтересовалась Аня, подняв лицо. По ее волосам скользили золотистые блики.
— И поговорили.
— Ничего веселого, одна пошлость, — прокомментировала Елена. — Я и кэвэны терпеть не могу: студенческий юмор и песни под гитару мне просто отвратительны.
Гоша обиделся. Аня глянула на него сочувственно.
— Когда я сдавала патопсихологию, — сказала она, — мне тоже попался идиотский вопрос: нарушения мышления. И я сказала, что считаю латентные признаки предметов в ответах пациента на вопросы методик не признаком патологии, а следствием гениальности, которая не смогла проявиться по тем или иным причинам, социальным, скорее всего, а непроявленная, не воплощенная в конкретное дело гениальность оборачивается психическим или физическим распадом.
— Вечно ты выпендриваешься, — проворчала Елена, подставляя горячему солнцу уже полноватый живот.
— А зачет тебе поставили? — Гоша поднял брови. — Я бы тебя завалил.
— Не говори двусмысленностями, — хмыкнула Елена. — Она же не самка кабана.
— Но и я не кабан!
