Мы ехали с Дубровиным показывать квартиру. Быстрее, оказывается, было дойти пешком. В те три квартала, что отделяли гостиницу от моего старого дома, уместилось пунктов пять, куда Дубровину нужно было заехать. Последним оказался небольшой универсам, находящейся прямо напротив арки, и легче было выйти из машины, перебежать через дорогу и открыть дверь подъезда, чем сидеть, тупо уставившись на готовый пролиться весенней водой маленький ключик, ожидая Дубровина. Но когда он появился, неся целые пакеты всевозможных деликатесов и, запыхавшись, объясняя, что он придумал отметить наше с ним знакомство после того, как мы покажем квартиру клиенту, его задержки и суетливость я легко простила. В этом сумрачном городе мне всегда недоставало именно праздников. Так пусть он будет. Пусть даже устроенный Дубровиным, который окажется только тем, кто доставляет приятное, не занимая ни души, ни ума, ни воображения, как веселый и присевший зачем-то за соседний столик ресторанный метрдотель. В принципе мое любопытство к Дубровину объяснялось только тем, что он был так близко дружен с сестрой. На вечер я могу об этом и забыть. И просто посидеть, просто поболтать, просто посмеяться и вкусно поесть. Разве так уж плохо?
На этот раз квартиру смотрела женщина. Она не стала вдаваться ни в какие детали: ни ремонт, ни перекрытия, ни старый кафель в ванной ее не интересовали, она обежала квартиру, просвистев фалдами кожаного пальто, хлестнувшими по светлым обоям коридора, и, остановившись напротив Дубровина, быстро проговорила:
— Я согласна. Сколько? — Женщина, явно, экономила слова. Интересно, к деньгам она относится так же?
— Не я продаю, — сказал Дубровин. — Вот хозяйка
— Ну и?
— Я назвала сумму.
— Ммм. Подумаю
— Покупательница простилась и вылетела из квартиры.
Я прошла в комнату и устало села в кресло. Никогда не уставая на работе, способная, гуляя, пройти пешком почти все центральный улицы и проспекты, я буквально валилась с ног, едва начинала заниматься этой заклятой квартирой. Наверное, ее продажа требовала от меня слишком больших эмоциональных затрат.
Дубровин стоял в дверях, глядя на меня пристально: на миг с него спала неестественная гротескность. Маленький и жесткий тиран, напоминающий… кого? Роберта Эйхе. Так подумалось мне. Впрочем, все — чушь, человека не объяснить.
— Как вы думаете, Сережа, — заговорила я, почти беспомощно, — мы продадим квартиру?
— Вы продадите. — Он заменил «мы» на «вы», но не случайно — какой была моя оговорка — а намеренно: выделил голосом и сопроводил убедительным взмахом руки.
— Эта женщина купит?
Он пожал плечами.
— Хоть бы купила, — вздохнула я. Мне хотелось пожаловаться на свое одиночество здесь, и поделиться с ним страстным желанием уехать как можно скорее, и даже рассказать ему о Максиме, с которым все получилось так нелепо….
Уже на следующий день я знала, что совершила ошибку, приоткрыв Дубровину дверцу в свою личную жизнь и дав ему возможность увидеть: с Максимом, возможно, только временный, но разрыв, и сейчас я совсем одинока. Это подействовало на него как сигнал пистолета для бегуна: он рванул за мной следом, поставив целью разрушить здание наших отношений с Максимом, и так, на последнем этапе строительства, внезапно давшее трещину, — теперь до основания!
Что меня дернуло за язык? Желание вызвать у него ревность нежным рассказом о Максиме? Дубровин был мне полностью безразличен. Надежда, что Дубровин мысленно встанет на место Максима и сможет объяснить мне его реакцию, а, может быть, и окажется в состоянии помочь мне помириться с моим экс-женихом? Как такое вообще мне могло прийти в голову? Или это было стремление вскружить Дубровину голову, чтобы потом рассказать Максиму? Но подобных крючков я в запасе не держу — не мой стиль.
Прошло всего несколько дней; я полулежала на кровати в гостинице и думала. Нет, ни одно из этих объяснений не подходило. Крохотная декоративная перчаточка-брелок могла быть натянута с грехом пополам на мой мизинец, но вся ладонь по-прежнему оставалась открытой… Неужели, незаметно для себя, я уже с о с к о л ь з н у л а со своей дороги и побрела, еще того совсем не понимая, тропой сестры — и мое отношение к Дубровину уже не было м о и м, а было именно отношением е е?! Ведь если она поверяла Дубровину все свои заветные мысли и чувства, значит она любила его, испытывала к нему доверие и сестринскую нежность. Кому мы открываем дверь в свой внутренний мир — только самым близким людям, ведь так?
— Мы и не простились с Анной, — как-то промолвил Дубровин раздумчиво, — а ей, наверное, хотелось бы увидеть меня перед тем, как…
— Вы долго не виделись?
— Я уезжал. А когда приехал, в общем…
— Понятно.
