До ближайшей больницы было довольно далеко, и я, перекинувшись несколькими словами с перепуганной Пиной, вызвал вертолет. Чуть больше часа понадобилось, чтобы добраться до Вероны, где в госпитале «Монвиверна» – до середины XVII века здесь был один из монастырей братства, занимавшегося уходом за уродами и сумасшедшими, – нас ждала бригада реанимации. Кору тотчас увезли в палату интенсивной терапии.
Диагноз был поставлен, разумеется, не сразу: нарушения сердечного ритма обусловлены множеством причин. В конце концов, когда состояние ее стабилизировалось, врачи приступили к анализам – и вскоре поняли, что имеют дело с синдромом внезапной смерти – синдромом Бругада, осложненным деградацией сердечной мышцы.
Только вечером я сообразил, что мне нужно какое-то место, где можно было бы принять душ, перекусить и поспать. Выбрав отель как можно ближе к клинике, я вымылся прохладной водой, глотнул бренди и свалился в сон.
Мне снилось, будто я всюду ищу Кору, причем чаще всего – под землей. В каких-то пещерах, где воздух пропах серой и смолой, в каких-то тесных ущельях, дно которых невозможно разглядеть из-за плотного белого тумана…
Под землей утрачивается ощущение времени, поэтому я не мог сказать, сколько дней ушло на то, чтобы пройти первые сто метров тоннеля. Помощник, которого я никогда не видел в лицо, вытаскивал землю наружу через колодец. Я называл помощника служителем, хотя слова под землей значат меньше, чем наверху, точнее, их смысл становится немножко иным, не таким многозначным, что ли. Впрочем, я и себя считал служителем.
Два раза в день служитель оставлял в тоннеле еду. Изредка приходилось менять инструменты – лопата, кирка и лом быстро приходили в негодность.
Почва была сложной – то песок, то глина, то камни. Опасности подстерегали повсюду. Однажды после долгих мучений мне удалось сдвинуть камень, преграждавший путь, но внезапно земля провалилась и камень ухнул в гулкую пустоту. Пришлось менять направление тоннеля; на это ушло несколько дней.
Я мог лишь догадываться о направлении подземного хода, но никогда не мучил себя мыслями об этом. Просто копал, просто бил ломом или киркой, пока не падал без сил. Спал на грязном одеяле, сны видел то красные, то неприятные.
Иногда я останавливался, чтобы получше рассмотреть предметы, которые время от времени попадались в земле. Окаменевший указательный палец, патронная гильза, медная пуговица, осколок керамики с красно-черным орнаментом, стеклянная фигурка какой-то забытой богини…
Однажды, ударив ломом справа, я обрушил землю и обнаружил загадочную полость. Подняв фонарь, увидел мраморную фигуру – плечи, шею, лицо с полуоткрытыми губами и опущенными веками, но это была не Корица, нет, да и видение исчезло, едва я попытался приблизиться. Из полости пахнуло серой. С той поры мне стало сниться это лицо, загадочное и прекрасное.
Я копал и копал, бил и бил, спал, ел и снова принимался за работу, но всё чаще мне казалось, что на другом конце тоннеля меня ждет нечто необычное, хотя и не мог представить, что бы это могло быть. Зверь, который пожрет меня, Кора, спящая в коконе из золотой паутины, или красавица с полуоткрытыми губами и опущенными веками? Как знать…
Напряжение нарастало, страх становился почти осязаемым, нетерпение заставляло меня пренебрегать пищей и сном, и чем ближе к цели, тем сильнее были и нетерпение, и страх.
Наконец я понял, что пришла пора считать дни, а потом и часы до встречи с тем, чего я так жаждал и чего так боялся, до пота и дрожи.
Я забыл о голоде и отдыхе. Одержимость встречей с прекрасным, которое могло быть началом ужасного, становилась всё горячее, и теперь я страшился одного – как бы последний удар кирки не совпал с последним ударом сердца. А ведь еще недавно я боялся, что последний удар откроет бесконечную пустоту, что никакой встречи не будет, а будет ничто…
Ночью я забылся тяжелым сном, длившимся не больше часа. Внезапно вскочил, схватил кирку и изо всей силы ударил по небольшому камню, торчавшему из земли, и земля вдруг дрогнула, осела, и я, тяжело дыша и пытаясь унять болезненное сердцебиение, увидел то, чего не мог не увидеть, то, к чему стремился все эти годы, к чему были направлены все мои помыслы, желания, мечты, то, в чем я даже себе боялся признаться, то, без чего жизнь моя была бы бессмысленной и ничтожной, – и рванулся вперед с искаженным лицом, разверстым ртом, с криком, клокотавшим в горле, рванулся как будто из глубин вязкого сна к пробуждению, чтобы стать выше красоты и смерти, выше пустоты и бессмертия, навстречу тому, кто ждал меня всю жизнь – жизнь, которая наконец завершится началом…
На третий день мне разрешили повидать Кору.
Она лежала вытянувшись, укрытая до груди тонким одеялом и опутанная проводами и шлангами. Нос и рот ее были закрыты полупрозрачной кислородной маской. Приборы тихо попискивали и мигали.
Медсестра указала взглядом на стул между окном и койкой, и я покорно занял свое место.
– Я буду рядом, – сказала медсестра, выходя из палаты.
Кора открыла глаза, приспустила маску до подбородка и попыталась улыбнуться.
