Мы приближались к празднованию дня рождения младенца Иисуса, религиозная важность которого едва ли могла иметь существенное значение, поскольку разные чудеса и магические подвиги мы уже совершили. Я думал о наших планах на Рождество, которое очень любил и хорошо помнил, как встречал его в разных странах.[65] Я знал, что этому быть либо прекрасным, либо воистину ужасным, раз уж мы решили пригласить всех масаи и всех вакамба, и такой праздник, если его не организовать правильно, мог положить конец всем праздникам. Да еще и рождественское дерево, выбранное Мэри: если она и не знала, что оно из себя представляло, то масаи-то точно знали. Я никак не мог решить, стоит ли рассказывать ей, что сок этого дерева действует сильнее марихуаны, и вот по каким причинам: во-первых, Мэри твердо решила выбрать именно это дерево, а кроме того, вакамба полагали, что такой выбор (как и необходимость убить льва) — один из таинственных обычаев ее племени. Арап Маина доверительно сообщил мне, что от сока одного такого дерева мы с ним могли бы ходить навеселе несколько месяцев, а если бы слон съел облюбованное мисс Мэри дерево, то он, слон, захмелел бы на несколько дней. Он спросил также, приходилось ли мне видеть пьяного слона, и я ответил, хотя ни о чем подобном раньше и не слышал: «Естественно». Тогда арап Маина признался мне, что только таких слонов бваны и не могли застрелить. Еще он сказал, что никогда не встречал бвану, который мог бы отличить пьяного слона от трезвого, и чуть ли не все бваны, увидев слона, начинали так нервничать, что даже не замечали, два у него бивня или нет. Все бваны, продолжил он доверительный разговор, пахнут так ужасно, что животные никогда не подпускают их близко, и любой охотник, как-то связанный с бваной, всегда мог легко определить его местонахождение, стоило только поймать его запах и затем двигаться против ветра, пока запах бваны не станет невыносимым.
— Это правда, бвана, — закончил он и, когда я посмотрел на него, добавил: — Брат мой, я назвал тебя так, не подумав и не желая обидеть. Ты и я пахнем одинаково, сам знаешь.
Положение белого в Африке всегда казалось мне глупым, и я вспомнил, как двадцатью годами ранее меня пригласили послушать миссионера-мусульманина, который объяснил нам, своей аудитории, преимущества темной кожи и недостатки пигментации белого человека.[66] Сам я тогда достаточно загорел, чтобы сойти за полукровку.
— Посмотрите на белого человека, — вещал миссионер. — Он ходит под солнцем, и солнце губит его. Стоит ему открыть свое тело солнечным лучам, как оно сгорает, покрывается волдырями и начнет гнить. Бедняга вынужден укрываться в тени и убивать себя алкоголем, коктейлями и «чота пег»[67], потому что он в ужасе от мысли о предстоящем солнечном дне. Понаблюдайте за белым человеком и его мванамке, его мемсаиб. Женщина, если она выходит на солнце, покрывается коричневыми пятнами, как при проказе. Если она продолжает оставаться на солнце, кожа клочьями слезает с нее, как с человека, прошедшего сквозь огонь. Белый человек верит в маринованные огурцы, вместо того чтобы верить в Аллаха, и огурцы убивают его. Бедняга белый боготворит лошадь. Но стоит его лошади попасть в местность, где водятся мухи, она умирает, равно как и его собака.
— Бедный белый человек, — продолжал миссионер, — кожа у него на ступнях ненастоящая, потеряв ботинки, он погибает, ведь он не может ходить босиком. Им правят женщины. Даже во главе его племен стояли женщины. Посмотрите на лицо мванамке на талере времен Марии Терезии. Вот такие мванамке и правят белым человеком. На протяжении целой человеческой жизни англичанами правила старуха, изображение которой вы до сих пор можете видеть на некоторых шиллингах. И при этом белый человек не стыдится того, что им правят женщины. Только немцами правили мужчины, и вы знаете, какие они, эти немцы. По сравнению с англичанами они все равно, что морани по сравнению с мтото[68]. Но и немец, как бы он ни был хорош, не может устоять против солнца — кожа его тоже становится красной или еще краснее, чем у англичанина.
